Что произошло, Чимин?

Зима — холодная. Не то чтобы это было впечатляющим открытием, но Чонгук знает, что эта зима — по-особенному колкая, отсыревшая и изношенная. Белые сугробы, подтаявшие, снова обмерзают ледяной коркой, сероватой и мутной. Дороги — как пластмассовая палитра с грязной водой и каплями глиняной краски. Дома — застывшие и молчаливые, с голыми кустами, черными трещинами расползающимися на фоне кирпичной кладки. Чонгук идет с учебы, и в рюкзаке, кажется, не универсальная тетрадь в клетку, а собственный якорь, неподъемный и большой — не надорвать бы спину. Чонгук тихим парусником бредет по вымощенному беспокойству, понятия не имея, где притормозить и скинуть с плеча непосильный груз, пока голос Чимина не разбивает его доски своей волной: — Привет. Чонгук удивляется — Чимин не проходит мимо, он остановился ждет реакции. Чонгук подбирает свою слабость и теряется в лице напротив: — Привет, хён. Ты с учебы? — Да, решил уйти пораньше — философия слишком сильно давит на нервы. Ты домой? Чимин ниже его. Но его рост никак не влияет на ощущение того, что Чимин старше. Дело даже не в том, что ему двадцать три и не в том, что он вот-вот закончит университет, а в том, что Чимин, в отличие от Чонгука, выглядит как самый обычный чувак, у которого ничего не произошло. Это обжигает мирской несправедливостью, ведь где-то глубоко внутри Чонгук жаждет увидеть чужие слезы, чтобы дать объяснение своим. Не тем, что высыхают на щеках — тем, что никогда не выйдут дальше острого кома в горле. Чонгук переживает чужую трагедию, как свою собственную, и не понимает, как Чимин может оставаться таким спокойным. — Собираюсь не делать ничего до самого вечера, — запоздало отвечает Чонгук, идя рядом. — Чувствую невозможную лень. Ума не приложу, какая сила поднимает меня в такую рань. Чимин смеется. Не заливистым хохотом, а тихо и легко: — По тебе не скажешь, что ты так сильно утомлен. Хосок как-то говорил… О, помнишь Хосока? — Я с ним не знаком, — признается Чонгук. — Но слышал о нем от Тэхена. — Вот как… А, так вот: Хосок говорил, что ты ходишь в зал почти каждый вечер. Мне еще тогда пришло в голову — откуда у него вообще силы куда-то идти вечером, когда тут холод собачий. Отвратительная погода. — Если бы еще каток открыли, жадные засранцы, — Чонгук вздыхает, вспоминая прошлый год. — Так они и его не открывают. — Это из-за реконструкции стадиона, — объясняет Чимин. — В июне, кажется, хотят сделать официальное открытие и ледовой арены, в том числе. — Да, катание на коньках в первые дни лета — это то, что хочется услышать прямо сейчас, когда на улице минус черт знает сколько. На этот раз Чимин не смеется — улыбается. Чонгук смотрит на его профиль некоторое время. На Чимине черная шапка с каким-то логотипом над отворотом, светлая челка с тонким рельефом инея, длинные темные ресницы и пар изо рта при каждом выдохе. Чонгук решает, что ничего страшного в том, чтобы принять Чимина за красивого человека. На фоне убогой зимы — так вообще. — Так, а что насчет тебя? — интересуется Чонгук, завидев впереди свой дом и дом Чимина чуть дальше. — Чем ты занимаешься вечерами? Тот жмет плечами и как-то неуверенно опускает голову. Этот новый Чимин совсем не похож на того, который хлопал дверью ворот и огрызался на мать. — Да особо ничем, — наконец, говорит Чимин. — Старший мой свалил домой, у него срочная херня по работе, да и какой смысл ему тут с нами сидеть? Поэтому прожигаю время за компом, иногда хожу гулять. Вообще, сейчас у всех экзамены, тут особо не разбежишься с планом действий. Они говорят еще о всякой ерунде, пока не доходят до дома с «прикольной зеленой крышей». На какой-то момент Чонгук думает, что на общем фоне слитых во все белое фрагментов — снега, неба, обочин и домов — эта зеленая крыша из окна Чимина, наверное, бросается в глаза и сильно раздражает. Чимин уходит, Чонгук ощущает, что начинает дышать более полно и легко, как будто вакуум, высасывающий остатки кислорода, развеялся и ушел вслед за Чимином. А еще через несколько дней его окно оживает. Яростный хлопок дверцей от ворот вырывает Чонгука из-под наушников, в которых нет музыки. Он сначала не понимает, что произошло, пока голос миссис Пак не расчерчивает заснувшую улицу: — Чимин, вернись! — Отстань от меня! Повышенный тон голосом Чимина звучит совсем злобно, и кажется, будто он всего лишь обиженный подросток. Пропадает тот статный образ старшего хёна, не раздражающий, но где-то что-то около. Позади, в коридоре, слышится копошение. В комнату заглядывает мама. — Чонгук? — она щурится на свет его настольной лампы. — Ты не спишь? — Нет, — свернув окна и выйдя на рабочий стол, он оборачивается. — Ты чего? — Да проснулась. Приснилось что-то нехорошее. Она одета в свой ночной халат. Проходит внутрь комнаты, оставив дверь приоткрытой, отодвигает штору. — Опять у них начинается… Не представляю, что у них теперь происходит. Сложно ей. Чонгук смотрит на мать, на ее темные волосы, небрежно убранные за ухо, и хочет спросить что-то очень важное. Важнее, чем признание в страшном сне и поиска успокоения в спальне собственного сына. Она замечает его взгляд, смотрит на него в ответ, улыбается. — Ты общаешься с этим мальчиком? — голос ее звучит почти бережно, мягко. — С Чимином? Окно исчезает под плотным полотном темной гардины, комната вновь становится просто спальней. — Немного, — не врет Чонгук, внутренне чувствуя потребность изменить это. Ему хочется узнать Чимина лучше. Хочется узнать, почему он ничего не сказал ему про танцы, почему делает вид, что все в порядке. — Видел его на днях. Он, вроде бы, ничего. Нормальный. Его мама кивает, будто бы делая у себя какую-то особую пометку, и кладет теплую руку ему на голову. — Как у Тэхена дела? — Собирается купить велик, когда снег сойдет. Мне кажется, у нас будет равноценный обмен — мой семиядерный на его двухколесный. Компьютер шумит тремя вентиляторами. Мама шелестит по ковру до двери. Щелкает замок. Скрипит половица у самой лестницы. Когда Чонгук остается в комнате один, он смотрит на окно, спрятанное за слоем толстой ткани, и будто бы ничего нового, но каким-то эхом отзывается внутри незнакомое и горькое, только будто бы оно всегда там и было.

***

— Чон Чонгук? Чонгук стоит на пороге чужого дома со спортивной сумкой наперевес и смотрит в лицо миссис Пак, что выражает крайнюю степень удивления. — Здрасьте, — он поправляет съехавшую лямку сумки обратно на плечо и улыбается. — Извините, что так внезапно. Чимин дома? Ее губы трогает какая-то совсем непонятная улыбка, как будто Чонгук спросил что-то вроде «Какова вероятность повстречать инопланетянина?». Его пропускают в дом, попросив подождать, и миссис Пак зовет своего сына, громко топая по деревянному полу. Дом обдает его теплым дыханием, тишиной и незнакомым запахом. Чонгук, стоя в прихожей, осматривается, когда Чимин, в сером растянутом свитере, выходит из-за той самой двери, куда мгновение назад вошла его мама. — Привет, — Чонгук осматривает его с головы до ног, с непривычки дольше нужного останавливаясь на голых коленях — Чимин предстает перед ним в летних шортах, даже без носков. В доме действительно очень тепло, Чонгуку приходится даже снять шапку. — Я решил поинтересоваться, чем ты занят и, вдруг тебе захочется, пригласить с собой в зал. С тебя потребуются только штаны и кроссовки. И, конечно же, час свободного времени. Чимин — совершенно точно — теряется. Приоткрытые губы вот-вот скажут нет, кажется, но неожиданно положение спасает миссис Пак, которая, опираясь плечом на стену, оказывается позади. — Ты бы предложил Чонгуку войти, что ты такой негостеприимный? — Ох, не беспокойтесь, — тут же находится Чонгук, ощущая крайнюю степень смущения, что слышит отчитывающие нотки в голосе миссис Пак из-за него. — Я зашел спросить, это буквально на пару минут. Если Чимин и собирался ему отказать, то теперь его лицо легко меняется на решительное и спокойное, он обрастает привычным слоем своей личной раковины и просит подождать десять минут, пока он соберется. Через обозначенное время он выходит со своей спортивной сумкой через плечо, обувается, застегивает куртку, когда миссис Пак говорит: — Чимин, шапку! Чимин поджимает губы, возвращается к шкафу, цепляет с полки свою черную шапку. — Вот опять обутый проходишь, — недовольно причитает миссис Пак. — Вообще ничего у тебя в голове не держится. Хватит быть таким рассредоточенным. Ты взял ключи? Чонгук смотрит на Чимина, который, краснея, говорит тихое нет и порывается вернуться за ключами, когда миссис Пак останавливает его: — Не топчи мне тут, я только сегодня мыла полы. Я принесу. Где ты их оставил? — На столе у меня в комнате, — сдержанно говорит Чимин, когда они остаются вдвоем, то тяжело вздыхает: — Жду не дождусь, когда закончу уже этот дурацкий универ и уеду отсюда. Чонгук не знает, как реагировать. Одно дело — слышать скандалы из окна своей комнаты. И совсем другое — принимать в них участие. Это ощущается очень странно, и Чонгук не может решить, что чувствует по этому поводу. Вскоре миссис Пак выносит Чимину его ключи, говорит, во сколько ему быть дома, просит не задерживаться и не влипать в неприятности. Уже оказавшись на морозном воздухе между желтыми фонарями, Чимин раздраженно хмыкает и достает сигареты. Они не друзья, Чонгук не знает, как себя вести. — Ты собираешься переехать к брату? — спрашивает он, от молчания разъедает все до самого основания — с примесью вины за случившийся спектакль. — Ну, после универа. Чимин медленно выдыхает дым, жмет плечами. — Может быть. Если честно, это не так важно. — Вы с ним близки? Снег под ногами натужно скрипит, от ветра слезятся глаза. — Да, — говорит Чимин. — Да, мы дружим с братом. Наверное, даже больше, чем с кем-либо еще, но… — Чонгук замечает на себе взгляд и зеркалит его, не понимая, отчего так сильно заходится волнением. — Я не могу рассказать ему некоторых вещей. Он меня возненавидит. Чонгук не смыслит, какие такие вещи можно узнать о человеке, чтобы возненавидеть его, даже если это твой собственный брат. — Уверен, что все не так плохо, — пытается разрядить атмосферу Чонгук, на что Чимин лишь усмехается, но больше ничего не отвечает. Тревожный звоночек липким холодом раздается внутри, но Чонгук не желает прислушиваться. — Понравилось? — вдруг интересуется Чимин, и, судя по его реакции, на лице Чонгука высветился непонятливый вопрос. Тот решает уточнить: — То, что ты увидел у меня дома. Понравилось? — Не понимаю, к чему ты клонишь. — Да брось, — Чимин выбрасывает сигарету в снег и теперь смотрит на него с любопытством. — Ты побыл у меня лишь десять минут, но я видел твое облегчение, когда мы вышли. Чонгук, кажется, начинает понимать, к чему тот клонит. — Твоя мама умеет нагнать атмосферы. — Она постоянно пытается взять меня под контроль. Я не могу, меня это раздражает. Я не маленький уже, но она считает своим святым долгом навязать мне свою волю. — Наверное, так поступают матери? — О, нет, — Чимин качает головой, и его тон вдруг сменяется на любопытный: — Нам в то здание? — Да, — на автомате отвечает Чонгук. Повисает тишина. Чимин достает еще одну сигарету и замедляет шаг. Приходится подстраиваться, несмотря на холод и заледеневшие ноги даже в зимних теплых ботинках. — Мне кажется, она меня просто ненавидит, — говорит Чимин, останавливаясь. Чонгук оборачивается, смотрит на него. В темноте его лицо кажется самым обычным — лицо студента, который раздражен, который курит, который, видимо, всеми правдами и неправдами тоже ищет дорогу к истине. — Сначала ей нравилось, что я такой активный. По всем кружкам и секциям таскался, всегда кучу знакомых имел — меня приглашали на дни рождения, я приглашал на свои. Мне было двенадцать, когда я впервые поцеловался. Знаешь, взрослеть кривыми порывами — хреново. Мой старший брат, наверное, и половины не знает обо мне. А теперь так я вообще смотреть ему в лицо не могу. Чонгук, облитый чужим откровением, примерзает и чувствует, как оно застывает на нем, обтекает по рукам и ногам, забирается под воротник зимней куртки. — Ты из жалости меня с собой позвал? — Чимин открывает плотину сомнений, Чонгук пугается этого вопроса. — Я, вроде бы, не выгляжу убитым горем. Разве оно тебе надо? — Я позвал тебя для компании, — не веря своим ушам, говорит Чонгук. — Сейчас особенно видно, что тебе вообще-то стоит размяться и переключить свое раздражение. Потягай гантели, побей грушу? — Значит, хренов терапист, — Чимин усмехается и качает головой. — Да уж. Ну ладно, возможно, это не худшая идея. В любом случае, хороший предлог свалить из дома. Он обходит Чонгука, оставляя его позади, и что-то перемыкает, на каких-то незримых уровнях. То, что Чонгук искал, вдруг просто исчезает из его понимания, и полная неразбериха чувств и эмоций накрывает его с такой силой, что Чимину хочется врезать. Хочется сказать, что его мать права, что надо крепче тянуть на нем поводок, что, вероятно, его отец действительно был единственным, способным сбить с него спесь. Хочется обидеть и уколоть в ответ, Чонгук просто хрен знает, как сдерживается. Молча идет следом. Смотрит в спину. Выдыхает. Что произошло, Чимин? Почему ты дергаешься от малейшего проявления заботы, но не отказываешься от нее, будто бы ждешь? Что такого могло произойти, почему ты запрещаешь себе горевать по отцу? Что произошло, что твои отношения с матерью так обострились? Что мешает тебе быть честным с собственным братом? От чего ты убегаешь, Чимин? Но Чонгук уверен — правду он знать не хочет. Они не друзья, не товарищи, они просто соседи, живущие через дом. Чонгуку хватает панического состояния и без чужой глубоководной души. Ему страшно узнать, что правда слишком скучная и простая — недостойная его переживаний, недостойная быть причиной лишения жизни.

***

Февраль кончается сильной простудой и нагромождениями учебных занятий. Весна по факту не раскрывает в душе цветов и любви, не сдвигает с места ледники и не показывает солнце, и надежда на март проваливается ровно с таким же треском, с каким проваливается Чонгук на аттестации. Тэхен не комментирует, приходит в гости, и они вместе готовятся еще раз, пробегаются по темам и параграфам, Чонгук сверяет их конспекты (хотя конспект Тэхена до тошнотворного непонятен), вникает, разбирается. Жизнь продолжает переливаться всеми возможными гаммами настроений, окно в его спальне больше не зашторено, и оттуда периодически слышны чужие иглы. Однажды повезло встретиться с Чимином на общей тусовке. Он даже поздоровался, спросил как жизнь, рассказал парочку случаев из клуба и об экзаменах у общих преподов. Наконец довелось познакомиться с Хосоком лично — Чонгук уверен, что никогда не смог бы стать таким же раскрепощенным, хотя и старается не отставать и сиять на передовой. Впоследствии они встречались еще несколько раз, но даже общими встречами компания Чонгука всегда была компанией Чонгука, а компания Чимина оставалась за границей компании Чимина. Они общались, шутили и играли в карты, выпивали и играли в настолки, но всегда разделялись будто бы на младших и старших, хотя в действительности никто об этом даже не намекал. Чонгук видел в этом бессмысленность, но продолжал намыливать глаза и искать подводные камни. — Ты сегодня останешься у Тэхена? — спрашивает мама, и Чонгук видит в ее глазах не то, чтобы беспокойство. Просто она, наверное, догадывается, что Чонгук теперь общается с Чимином, и репутация последнего вряд ли позволит ей спать спокойно, пока ее сын вне стен этого дома. — Да, мы возьмем такси и сразу до него. У него мама в курсе, — оповещает Чонгук, завязывая свои ботинки. Мать не выглядит убежденной, но колкость из ее глаз пропадает. Чонгук распрямляется и смотрит на нее потеплевшим взглядом: — Мам. Она улыбается, когда он целует ее в щеку. — Ты вынуждаешь меня оставаться ребенком. — Разве забота о матери — оставаться маленьким? — она щурится и совсем ужасно шлепает его по заднице. — Мам! — Иди уже, маленький мой, — она намеренно шутит над ним, и Чонгук просто не может злиться. — Передавай привет маме Тэхена. Скажи, что я зайду на днях и передам ей ее посылку. Чонгук сердечно обещает исполнить наказ, о котором все равно в итоге забывает. Чимина в этот день в их общей компании нет, зато есть Хосок, который сидит у самых колонок и пялится в телефон Намджуна, пока тот играет в какую-то аркаду. Собираться у Намджуна стало их негласным местом-перекрестком. Он снимает квартиру в панельном доме вместе с Юнги-хёном, и Чонгук чувствует некоторую гордость за то, что общается с парнями постарше. Однако тихий и едва различимый голос напоминает, что Чимин, в общем-то, начинал тоже с таких вот общений. — О, — Хосок отодвигается, недовольно глядя на спину Тэхена, который слоном пробирается через него в дальний угол, загородив собой Намджуна. — Ну ты, блин, великан. Быстрее булками шевели, эй! Тэхен отвешивает какой-то смешной ответ, отчего смеется даже Юнги. Чонгук подходит, заглядывает в раскрытую пачку с чипсами. Но та оказывается пустой. — Держи, — протягивает Хосок, заметивший, видимо, его ожидание. — Те кончились. — Спасибо, — Чонгук принимает шуршащую пачку и не может не спросить: — А где Чимин? — У них дома сегодня три месяца, ну, ты понял. Он сказал, что не придет. Чонгук понятливо кивает и садится напротив, вслушиваясь в спокойные переговоры не таких уж давних знакомых, а потом они, как обычно, включают музыку, раздают карты и пьют пиво. К Тэхену они приезжают уже под утро, и Чонгук засыпает практически сразу же. Через неделю Чимин появляется у него в социальной сети, и они начинают общаться чаще. У него, оказывается, есть открытый профиль в Инстаграме, чему Чонгук неподдельно удивляется: никто из друзей не сидит в Инстаграме. А вот Чимин постоянно выставляет туда свои фотки, фотки с тусовок, фотки с различных мест, где он был и так далее. Листая его переполненный аккаунт, Чонгук натыкается на фотографии с отцом. Чимин — ужасно на него похож. Чонгук не придавал этому значения, но глядя на такие схожие черты лица, он просто не может не признать: вылитые. Улыбка, глаза, даже голос. Чонгук проигрывает видео с какого-то корпоратива, где Чимин вертит камерой налево и направо, самолично попадая в объектив, и там отец строит какие-то смешные мины, и все смеются. Еще ниже — Чимин фоткается на фоне озера, он в футболке и шортах, все зелено, все цветет, и там его отец с удочкой и огромной рыбой. Еще ниже — новый футбольный мяч с подписью «Лучший подарок, па!». Чонгук листает глубже, глубже и глубже, и внутри все заходится ледяным ветром. Ему больно, и он готов признать, что это не его боль собственная — это боль Чимина, которая каким-то волшебным и мало понятным образом передалась и ему. Еще тем вечером, когда Чонгук поделился шапкой и, видимо, чем-то еще. Чимин спрашивает у него, в силе ли их совместные планы на сегодняшний вечер, и Чонгук подтверждает.

***

Впервые Чимин приходит к нему в гости в конце учебного года. Они распаковывают новенький диск с лицензионной игрой, о которой разговаривали столько времени до, что теперь просто не терпится загрузить ее и поиграть. — Тэхен тебя убьет, — с наслаждением проговаривает Чимин, занимая так называемое место Тэхена, его стул. — Ты начнешь играть в его мокрый сон прямо сейчас и без него. — Нечего уезжать во всякие санатории, — самодовольно хмыкает Чонгук, щелкая мышкой, открывая экран загрузки и только потом усаживаясь на кресло без подлокотников. — Она еще будет устанавливаться сто лет. Он почувствует ее силу через расстояния и примчится до того, как мы нажмем кнопку «Завершить». Чимин смеется. — Ох, боже, вы, парни, такие придурки. — Ой, да ладно, умоляю, — Чонгук пихает Чимина пяткой в бедро, — не преувеличивай. Мы примерные и домашние тапки. Не так ли нас обозвал Хосок? — Хосок-хён, мелкий, — Чимин усмехается в ответ и отталкивает от себя чужую лодыжку. — Комнатный тапочек Чонгук. Левый или правый? — Определенно правый, — заявляет Чонгук, — потому что для левого я недостаточно Тэхен. Они снова смеются, и только после этого Чонгук замечает, что, вообще-то, его голая щиколотка все еще в теплой ладони Чимина. Чимин ловит его взгляд, посерьезневший, и ждет его реакцию, как приговор. Чонгук, осторожничая, прислушивается к себе, но кроме неловкости и квадратного смущения ничего не находит. Он чувствует, как краснеет до самых ушей, и так некстати на ум приходят сэлфи Чимина, обязательно с ракурса сверху вниз — так его скулы выглядят более очерченными, а еще постоянно видны острые ключицы. — Ты лапаешь мою ногу, — наконец, выдыхает Чонгук, взяв себя в руки. — Ты уверен, что ты не совершаешь ошибку всей своей жизни? — У тебя крепкий удар с левой? — Чимин поднимает брови, и Чонгук готов поклясться, что он флиртует. — Уверяю — я это переживу. Такой Чимин сбивает с толку. Он уверенный и твердый, его глаза смотрят куда-то дальше, чем просто на внешнюю сторону Чонгука. Ситуация начинает казаться какой-то резиновой, неестественной. Чонгук не знает, откуда это ощущение, но его ногу будто оплели горячим жгутом, от которого тепловые волны и полная дезориентация. Так не должно быть. Но Чимин отпускает его, и в его распаленном взгляде снова все замерзает, хотя он и улыбается. Чонгук честно не понимает, что произошло, но ему необходимо знать больше, больше понимать, чтобы ориентироваться в лабиринте Чимин. Дыхание постепенно выравнивается, и Чонгук знает, что жалеть лучше сразу же после содеянного, чем жалеть над тем, чего не сделал. Кресло коротко скрипит от резкого движения, Чимин вбирает воздух в легкие так быстро — не остается времени даже усомниться, и Чонгук целует его в губы. Нелогичный порыв, сорванный спонтанно и брошенный так хлестко, совершенное безрассудство. Чонгук не контролирует это — он просто отчаянно нуждается поцеловать Чимина, поцеловать его в губы, нависнув над стулом темной тучей и ждать от моря погоды. Чимин не пугается. Он отвечает не сразу, но как только Чонгук чувствует отклик, то дергается и пугается сам. А потом очень глубоко дышит и отстраняется. Ему нестерпимо хочется понять Чимина, открыть его страшную тайну, постичь то, чего не знает о нем никто из их окружения. Чонгук не чувствует потребности успокоиться самому — внутри все бушует и бьется, но это неважно. Чонгук хочет знать, что такое Чимин и из чего соткана его сила. Будто бы читая мысли, Чимин шепчет: — Ты до самой сути хочешь пробраться. Это плохо, Чонгук. Чонгук отстраняется, не сводя с него глаз. Чимин так же жадно смотрит на него в ответ, и в его взгляде Чонгук замечает ожидание. — Почему? — Ты не хочешь этого знать. Чимин смотрит вниз, Чонгук продолжает стоять у него в ногах, нависая сверху. — Почему? — повторяет он свой вопрос. Ответ он получает не сразу. Чимин делает глубокий вдох, такой же глубокий выдох, закрывает глаза, взрослея сразу на несколько лет. Чонгук запоздало думает, что совершенно не знает его, и сколько бы совместных тусовок они ни провели, Чонгук все равно не знает Чимина, кроме того, что он живет в доме напротив и у него есть свои не озвученные проблемы, закапываться в которые он умеет получше любого из них. Чонгук ни разу не слышал, чтобы Чимин жаловался или ныл. Это… это просто невозможно. То есть, он может говорить о запаре в универе, он может причитать на стенания матери, он может хмыкать и отчитывать кого-то сам и давать наставления, может ругаться на пробки после восьми вечера, он может расстроиться из-за отсутствия любимого пива в магазине. Но. Чонгук смотрит в темные глаза и не двигается с места. Чимин выглядит так, как выглядел в тот самый вечер, когда не чувствовал холода от стресса, когда стоял у круглосуточного магазина и спасался бегством от собственных мыслей путем обыкновенного разговора ни о чем. — Пообещай. Чонгук не понимает. — Пообещай, — настаивает Чимин, и Чонгук не находит ничего лучше, чем пообещать. И тогда Чимин расслабляется: — Ты не должен знать, Чонгук. Никто не должен. Это знает только моя мама. И знал мой отец. Если это узнает мой брат, Чонгук, он убьет меня. Он не должен ничего знать, Чонгук, он меня возненавидит, Чонгук. Остолбеневший, Чонгук на автомате кладет руки на чужой затылок. Чимин плачет беззвучно, спрятав лицо в полах его футболки, и Чонгук невидящим взглядом смотрит в сторону окна, за которым светит майское солнце.