Что произошло, Чимин?

Перевернуть ведро с дождевой водой и ждать, пока оно наберется заново — это выглядит так. Чонгук не настаивает, не намекает и не торопит, и каждый новый день Чимин не выглядит страдающим, как будто и не было того всплеска слез, о которых тот, наверняка, жалеет. Он продолжает улыбаться, продолжает посещать последние лекции, сдавать экзамены, играть с ними в карты, скандалить со своей матерью и уходить из дома. И Чонгук задается вопросом — а не приснилось ли ему это вообще? Но смотреть на него Чимин стал… по-особенному. Иногда Чонгук откровенно смущался этих взглядов, а иногда — страстно желал. Потому что внимание Пак Чимина действовало совершенным образом. Они больше не целовались и не оставались наедине, и Чонгук точно знал, что за мотив теплится за долгим взглядом, о чем мысли Чимина, когда Чонгук отдает ему ровно столько же внимания. И даже больше. Они были в университетской столовой, когда Тэхен спросил его: — Вы что-то мутите с ним, да? — пластмассовый контейнер открывается с треском, но за общим гулом голосов это не вычерчивается так четко и не бьет по ушам. — Мы с Хосоком заметили «те самые знаки». Чонгук перестает пить из бутылки. Смотрит на Тэхена с сомнением и переспрашивает: — Какие такие знаки? — Ну, знаешь, — Тэхен обводит воздух одноразовой вилкой, — когда поправляешь волосы, облизываешь губы, оттягиваешь воротник, разводишь колени, когда сидишь перед объектом своего воздыхания… Нахмурив брови, Чонгук подается через стол немного ближе к сидящему напротив Тэхену. — Чимин так делает? — И не только Чимин, друг мой, ты бы видел себя со стороны. Но мы с Хосоком это обсуждали в шутку, правда, твоя реакция останавливает меня… Чонгук смотрит на него взглядом «только попробуй», но это не помогает. Тэхен все равно вываливает на него свои мысли: — Ты ведь не совсем и натуральный, правильно? Я всегда знал, что маски для волос делают голубоватые друзья. — У тебя отвратительно узкий круг мышления. — Не только мышления, — Тэхен бессовестно намекает, и Чонгук смущается такой откровенности. А потом Тэхен говорит непоправимые вещи: — Чимин — с ним ясно. Он никогда не скрывал своей заинтересованности в мальчиках. Ты же слышал ту историю про Хосока-хёна и Чимина? Они друзья, прошедшие сквозь дурацкое юношеское признание. У Чонгука сохнет в горле, он таращится на друга и сравнивает его с тем Тэхеном, к которому он привык, который не говорит о таких вещах так спокойно. Выходит, они еще не совсем хорошо знают друг друга? — Нет, я ничего не слышал. — Оу, — Тэхен вытягивает губы трубочкой, будто бы сожалея, что сболтнул немного лишнего, но потом вновь подбирается и машет рукой: — Ну это ничего. Так ты расскажешь, в чем дело? — Мы целовались? — Да ладно! — Тэхен в восторге. — Ты? С Чимином? Когда? Смущенный таким эмоциональным фейерверком, Чонгук просит быть потише, на что Тэхен обещает исправиться и придвигается ближе. Они сидят за столом, всем своим видом выказывая: у них секреты. — На прошлой неделе. Ты был в санатории, и… мы были у меня. — Только не говори, что я мешаю твоей личной жизни. Ты же мне как брат. — Нет же, — устало говорит Чонгук, и впервые за долгое время видит возможность выговориться. Эта потребность прорастала в нем с тех самых пор, когда сомнения насчет Чимина и его репутации стали одолевать просторы его мыслей. — Это все очень трудно объяснить. Мы можем поговорить об этом в другом месте? Тэхен — лучший друг Чонгука. Наверное, где-то в жизни, в этой или любой другой, он сделал настолько хорошее дело, что судьба вознаградила его талантливым Тэхеном, способным излечить любую складку между бровей. Тэхен, который одевается немного странно, который знает всю косметику матери, который играет в его компьютер, который такой родной и близкий, что просто… просто спасибо. Чонгук вываливает на него все: от наблюдений последних месяцев в своем окне, до того дребезжащего ощущения внутри, как только тема касается Чимина. Чонгук не может разобраться самостоятельно, не просит об этом и друга, но раскладывает свои переживания, как пасьянс, разгадывая значение того или иного предмета, выпавшего при сложении границ. Чонгук вкапывает немного глубже. Он впервые задевает тему своего отца, который ушел из семьи, когда Чонгуку было восемь — упоминает вскользь, не ищет подробностей, но замечает вслух, что, быть может, его реакция обусловлена еще и этим. Они сидят у Тэхена дома, его мама в ночную смену на работе, и Чонгук позволяет себе признаться в ощущении, которое появилось совсем недавно: — Он уедет отсюда, как только выпустится. Он не останется, и я понимаю его. Я думаю, что я тоже бы не остался на его месте, но… — он делает выдох, он смотрит на свои пальцы, смотрит на Тэхена, боясь не увидеть там какого-то человеческого сочувствия. — Мне страшно, что с ним что-то случится. Ты знаешь, он ведь так похож на него, на своего отца. И еще то, что он держит в себе… неужели ему не проще выговориться? Разве он не отчается и не закончит так, как его отец?.. Чонгук крошится. Надлом, свершенный по чужой воле, медленно обрастает кровяной коркой, но не затягивается. Чонгук боится, что однажды Чимин решится уйти от них всех, как сделал его отец. Чонгук боится услышать от знакомых, где-нибудь во дворе, что непутевый Пак Чимин соскользнул с подоконника или попал под рельсы, что это умышленное, что теперь его мать совсем обеднеет от горя, и тогда, наверное, старшему брату придется вернуться сюда или, быть может, они продадут дом, и больше никогда в жизни Чонгук не услышит ничего о Чимине. Чонгук чувствует, что с Чимином происходит что-то страшное, и когда Тэхен, выслушав и поговорив с ним, объясняет, что Чимину не свойственно рассказывать что-то настолько личное, он понимает. Что он всего лишь сосед из того самого дома с зеленой крышей. Что он может сделать? — Ты можешь не оставить его, — говорит Тэхен. — Просто быть Чон Чонгуком, которому не все равно. Разве не это ли в тебе — важное? И действительно. В середине июня открывают спортивный комплекс с ледовой ареной, как и обещали, как и планировали, и Чонгук первым делом тащит туда Чимина, который хвастает, что катается намного лучше, чем играет в карты. — Ты не можешь быть хорош во всем, — усмехается Чонгук. — Потому что это только моя прерогатива. Ты должен быть покорен тем, как я катаюсь спиной. Чимин кривится и обещает, что обязательно обратит на него внимание. А потом они выходят на лед, и Чонгук узнает, что Чимин совершенно не умеет кататься.

***

— Зайдешь? На улице смеркается, зеленые кроны деревьев и кустов служат больше живыми изгородями, нежели декорациями, Чонгук очень любит розовый куст, который его мать посадила позапрошлой весной. — К тебе домой? — уточняет Чимин, держа руку на лямке своего рюкзака. — Ко мне домой, — кивает Чонгук. — Если помнишь, мы уже были в моей комнате. Однажды. — Однажды, — повторяет Чимин, и Чонгук видит, что он изо всех сил старается держать лицо и не улыбаться. — У тебя есть какие-нибудь планы? Ну, чем бы мы могли заняться. В твоей комнате? — Мне по вкусу импровизация, хён, — последнее слово Чонгук произносит специально небрежно, а после добавляет: — У моей мамы, к счастью, нет привычки врываться без стука. И еще — она все время печет вкусные кексы, когда у меня гости. — Твоя мама не будет против, если… — Что вы тут стоите? Чонгук оборачивается на порог своего дома, где его мама в дверях и с изумлением смотрит на них двоих, и отчего-то заливается краской. Боже, она ведь не слышала? — Вы либо идите отсюда во двор, либо заходите и не мельтешите под окнами, — продолжает она, с каким-то таким вниманием оглядывая Чимина, а после переводя взгляд на Чонгука. — Чонгук, ты пригласишь своего друга? Они поднимаются в его комнату. Чонгук наспех заправляет кровать, о которой совсем забыл еще с самого утра, и Чимин, ни капли не брезгуя, садится на нее сверху, подбирая под себя ноги. — Вы со своей мамой очень похожи внешне. У нее точно такой же нос и улыбка. — Глаза у меня папины, — жмет плечами Чонгук, раскрывая шторы и по привычке зажигая настольную лампу. — А где он? Чонгук оборачивается. Неужели? Бестактный вопрос, серьезно? Но Чимин смотрит с вызовом, и, кажется, Чонгук принимает его правила. — Он… — Чонгук не собирался запинаться, но запинается: — С ним случилось то же, что и с твоим. — Он покончил с собой? Чимин настроен решительно, Чонгук слышит решительность в его голосе. — Такова версия случившегося. Я не знаю, я привык так думать. — Ты же знаешь, что говорили первое время насчет моего? — Чимин хмыкает, Чонгук кивает. — Они допрашивали меня снова и снова, наверное, ждали моего прокола. Ведь именно я нашел его. Я был весь в его крови, а он был еще жив, и я… Я… Чимин сглатывает. — Я… не смог помочь. Пуля прошла навылет, его было уже не спасти. Чонгук обмирает, он перестает дышать. — Я не знал, что он способен на такое. — Чимин… — Знаешь, он сказал мне, что здесь нет моей вины. Он зашел ко мне в комнату поздно ночью и так и сказал: «В этом виноват лишь я, сын». И все. Понимаешь? — Чимин, успокойся, — Чонгук садится на кровать рядом и смотрит на Чимина так, как будто тот вот-вот выдаст какую-нибудь страшную штуку. — Сделай глубокий вдох. Вот так. Хорошо. Мой мальчик. Он обнимает Чимина, путает пальцы в его сухих осветленных волосах и утыкается в них носом. Они пахнут шампунем и сигаретами. Чонгуку нравится их запах. Проходит минут пятнадцать, прежде чем дыхание Чимина выравнивается, и Чонгук не может понять — эти откровения летят в него, потому что они у него в комнате, или потому что наедине? На улице они тоже часто были одни, но Чимин своей исповедальней избирает его спальню, в которой Чонгук много раз размышлял о чужой жизни. — Ты должен мне пообещать. — Ты можешь не рассказывать мне, хён. Ты не обязан. — Но ты обязан. Пообещай мне снова. Сделай это, Чонгук. Чонгук молчит. Чимин, понимая, что тот не собирается произносить ни обещаний, ни вопросов, отстраняется от него и смотрит. Устало, грустно, смотрит так, как не позволяет смотреть никогда. Своим взглядом. Настоящим. — Это случилось в сентябре. Точка невозврата задана. И Чимин выкладывает. Карта за картой, ровным веером на стол, о пережитом насилии и шантаже, о том, о чем не принято говорить при свете, что не принято обсуждать в семейном кругу, обо всем о том, что заканчивается черной и грубой ошибкой с цветными венками в итоге, либо заброшенным себялюбием и никчемной жизнью. Он говорит медленно и долго, они лежат на кровати Чонгука, и Чонгук перебирает его волосы, а Чимин говорит судорожно и испуганно, переживая заново, как его отец узнал обо всем, как он кричал на него, и мать кричала, и они все хватались за головы, и не было ни единого верного пути. Никто не знал, как с таким справляться. Он рассказал обо всем, что с ним делали, и что до сих пор снится ему в кошмарах. — Если бы я рассказал им об этом, если бы я только рассказал, что случилось… Но Чимин не рассказал, воспаляясь и умирая медленно, разрываясь от противоречий и гнусавого голоса обиды внутри, что никто ему не поможет, что он обязан вынести все сам. — Он выстрелил себе в голову, потому что… — Чимин останавливается, и Чонгук вытирает с глаз слезы. Со своих глаз. — Не знаю. Может, его обидело, что я решил пойти у них на поводу и выполнил их условия. А может, это чувство отеческой вины. Я не знаю, Чонгук. Он ничего мне не сказал. Может у него вообще что-то еще случилось, и теперь я все это выдумал себе? За окном стемнело совсем. Комната подрагивает в искажении набравшихся слез, дыхание Чимина медленное и глубокое, но он не спит. Чонгук не был готов к правде. К правде, которая окажется страшнее, чем самый безбожный кошмар. Чонгук не может примириться с мыслью, что трагедия, которую переживает Чимин, началась совсем не в то зимнее утро, когда его руки впервые окрасились кровью. Трагедия Чимина живет в нем уже несколько месяцев, и даже родная мать не заметила, что с ее сыном произошло несчастье. Чимин потом ищет много оправданий, он говорит, что темперамент его отца был таким, что если бы он признался в произошедшем, то отец бы убил их всех, и тогда сел бы, навсегда. Он ищет оправдания там, где их нет совсем, но Чонгук не спорит и переживает все заново, окунаясь в прорубь невыплаканной боли. Чимин несколько раз просит не рассказывать никому, потому что район маленький, и если узнает старший брат… — …то он меня возненавидит. Ведь это моя вина, это ведь случилось со мной, потому что я, идиот, шатался, где не надо. Но они утащили меня в машину, Чонгук, честное слово, меня не было в плохом месте. Обшарпанная и темная дорога замыкается в круг, наконец-то. Чонгук видит начало и конец, и вся картина обретает целостность. Все детали собираются воедино, ничего не пропущено, ничего не утеряно, и Чонгук мимолетно думает, что убил бы каждого сам, кто был там, кто… — Я уеду отсюда через две недели. Брат нашел мне место в своей фирме, я думаю, что смогу работать с ним. Хотя и трудно молчать, в глаза ему смотреть. Он один этого не знает, хотя он заслужил. Знаешь, он не был готов к такому исходу. Никто не был готов, но мы хотя бы знаем. А он — нет. Господи, что он вообще думает? Чонгуку непередаваемо грустно, он сожалеет. Он сожалеет, что ничем не может помочь. Ему нестерпимо ощущать себя бесполезным. — Но с другой стороны… — говорит Чимин. — Я не хочу оставлять мать здесь одну. Мы, конечно, достаем друг друга по-страшному, но мне даже представлять не хочется, как она будет здесь одна. В нашем большом и теплом доме. В нашем большом и теплом доме, который никогда, Чонгук, никогда, слышишь, не будет тем домом, в который возвращаешься пережидать бурю. Но Чимин это не озвучивает — Чонгук додумывает сам, а после он долго гладит Чимина по плечам и по шее, тот даже издает нечто подобное смешку, когда длинные пальцы достают до особого чувствительного места. — Ты самый сильный человек во вселенной, которого я знаю, — признается Чонгук. Настольная лампа освещает комнату так хорошо, что на щеках Чимина виден очаровательный румянец. Теперь, смущенный, он совершенно не выглядит, как строгий хён, и Чонгук впервые за все время чувствует себя ответственным за все, что отныне будет происходить. Чонгук не избран нести чужую скорбь. Он вызывается самовольно, и не нести — изнашивать и перетирать в песок. Ты самый сильный, Чимин. На твою долю выпало то незаслуженное, и ты всю жизнь будешь помнить эти страшные события твоей жизни, но ты не поддашься отчаянию. Чонгук впервые не слышит мать — она не зовет их, это странно, но ерунда. Можно гладить Чимина, нужно быть рядом, чтобы он услышал. Ведь он — услышит. Чимин обязательно услышит. Они так похожи, думает Чонгук, вспоминая фотографии, вспоминая голоса, вспоминая своего отца. И от этого только страшнее. Рассвет в волосах Чимина играет розовым и оранжевым. Чонгук не сомкнул глаз — вываленная из карманов реальность больно бьет по глазам резкой резью, закрывать их — большая ошибка, держать открытыми — тоже. Чимин спит, не реагируя ни на какой-либо шум за окном, ни на копошение Чонгука, который продолжает машинально гладить его, как утомленного пса. Чимин теперь не носит свой якорь в одиночестве, и Чонгук размышляет о том, что теперь будет дальше. Утро оседает легким ветром на полу, сквозняком протягивается к приоткрытой двери его спальни. Чонгук смотрит в глаза матери, которая совсем тихонько заглядывает. — Мама Чимина здесь. Места себе не находит, — шепчет, боясь спугнуть беспокойный сон. — Он не предупредил? Чонгук заторможено качает головой, хмурится, понимает с запозданием. Он приподнимается и забирает свою руку из-под Чимина, с розовым узором от его ушной раковины, осторожно перелезает через него и становится на пол. Чимин спит. Выскользнув за дверь, он стоически выдерживает обеспокоенный взгляд матери. Он уже заранее знает, что она скажет: непутевый Пак Чимин, заставил свою мать волноваться. Но она молчит, и Чонгуку не по себе. Внизу стоит миссис Пак, ее лицо опухшее от слез, она нервно жует кончик своего цветастого платка и, завидев Чонгука, она вдруг обращается надеждой. — Ох, Чонгук, — она делает шаг к нему навстречу и берет его руки в свои, — милый мой, скажи, Чимин здесь? Твоя мама сказала, что он заходил. — Он спит наверху, — растерянно шепчет Чонгук. — Наверное, он просто не слышал ваш звонок. Женщина, красивая и гордая, всегда с ухоженной головой, кажется сейчас обыкновенной серой мышью. Она показывает ему телефон Чимина, как бы говоря, что он его и не взял, и до Чонгука доходит, что она страшно напугана. Это ведь ее сын. Скрипит половица у самой лестницы наверху. Чимин выглядит сонно и… виновато. Чонгук не может оторвать от него взгляда, он просто не может не смотреть на него так — особенно. С штучками, как говорит Тэхен, или без — вообще неважно. Они уходят домой, мама закрывает за ними дверь, тихо-тихо, даже щелчка практически не слышно, и впервые повисает тишина, не требующая объяснений. Чонгук попадает в теплое кольцо материнских рук и забывает обо всем, пока рассветное солнце не попадает им в глаза, и они не начинают глупо смеяться.

***

— Я думаю, ты предвзят, — говорит Тэхен, взгромождая чемодан на заднее сиденье. — Хосок практикуется в танцах намного дольше, ты не можешь просто взять и сказать: Чимин-хён лучший. — Тебя бесит, что мы начали ту игру без тебя, — дразнит его Чонгук. — Не будь таким занудой. Ты ведь не собираешься становиться причиной разлада моих отношений? — Твоих голубых отношений, — пропевает Тэхен, — мой лучший друг — гей. Как я мог упустить это, когда мы только познакомились? — Твой третий глаз только начинает формироваться, — Чонгук ставит пакеты на пол на заднем сиденье, после чего выпрямляется и больно утыкается указательным пальцем Тэхену в грудь. — Не вынуждай меня применять то, против чего ты бессилен. — О, нет. Ты не посмеешь. — Я расскажу тебе спойлеры во всех ярких подробностях. — Нет, Чонгук, мы ведь братья! Чонгук смеется так громко, что мама, развешивающая белье неподалеку, не удерживается от комментария: — Чонгук, золотой, ты не в порядке, что ли? — она почти роняет таз, но ловко удерживает его. — Я начинаю сомневаться насчет вашей поездки. Вы не внушаете мне никакого доверия. Вы точно сообразите, что куда? — Это все из-за Тэхена, — ябедничает Чонгук и ойкает, получив за это в плечо. — Руку на меня не поднимай, а? От ворот шуршит гравий, отвлекая. Чимин, выбрасывая сигарету до их так называемой территории, прячет руки в карманы ветровки и кивает: — Здравствуйте, мисс Чон. — Привет, Чимин. Чонгук видит, как топчется Тэхен и как он специально не отворачивается, когда Чимин подходит очень близко. Чонгук не собирается делать ему одолжение и целоваться представления ради. Машина загружена по самый потолок, и спасибо старшему брату Чимина, который согласился их отвезти. Чимин попробует себя в роли большого и самостоятельного мужчины, перенявшего пост заботы о матери от старшего, пока тот, возглавляя теперь их семью, перенимает эстафету от отца. Все эти роли давно предопределены, быть может, и все, что остается — взяться за сценарий. Чонгук едет с ними просто так, в гости. Через неделю он уже вернется домой, где его ждет пара лет университета, самый лучший друг, мама, новая компания, доставшаяся от Чимина. Чонгук знает, что маленькое путешествие — не просто знак внимания и надежда на долгие и прочные отношения, это нечто другое, более запутанное и сложное. Он все еще прежний Чонгук, который переживает сильнее, чем требуется. Все еще тот самый Чонгук, который долгими вечерами был невольным свидетелем чужих драм. Тот самый Чонгук, который не прошел мимо. Чонгук, который задрот с крутым компом. Чонгук, у которого смешная американская шапка. Все тот самый Чон Чонгук, из соседнего дома с прикольной зеленой крышей. Ничего не имеет значения. Чимин смотрит на него долго и жарко, и невозможно не вспомнить в этот момент, какие горячие у него ладони, какие чувствительные губы и как он зависает, когда долго сидит в тишине. В его взгляде иногда таится не высказанное, в его пальцах часто мнется бумага, полы футболки, ручка, карандаш, компьютерная мышь и вообще все, что попадется под руку. Он такой же вспыльчивый, часто расстроенный и нервный. Чимин не становится кем-то другим, он остается тем самым соседом, с которым не объединяло абсолютно ничего. Чимин — человек, у которого своя история, печальный опыт и отпечаток на всю жизнь, травма, о которой не знает никто, даже родной брат. Просто мальчишка, с которым случилось нечто очень плохое. И это происходит. Чонгук знает, что это происходит не только здесь, перед его носом. Это происходит везде и всюду, и мир как таковой полон зловонных слов и событий. Прогнивший, несправедливый, сложный, сырой и к черту вообще. Но люди — потрясающие. Чимин — потрясающий, он тот, кем Чонгук всегда будет гордиться. И неважно, будь то тихое и тайное восхищение его буйным нравом, этими хлопаньями калиткой, пререкания с миссис Пак, это его бурное сумасшествие с алкоголем и простотой во всем. Или его несгибаемость даже тогда, когда его собственный отец совершил грубую ошибку и сдался. — Ну что, задрот, ты собрался? Тэхен хохочет в голос и идиотски повторяет прилипчивое задрот-задрот-задрот. Чонгук показывает ему средний палец и садится в машину. Старший брат Чимина улыбается ему в зеркало заднего вида. — Выглядишь так, будто волнуешься, — Чимин касается губами его виска, совершенно не стесняясь. — Ты разве не будешь скучать? — Может, мне не понравится та дурацкая работа, и я вернусь. Буду орать у тебя под окнами, пока твоя мама не… Чонгук приставляет палец к его полным губам. Иногда, чтобы сказать о важном, не обязательно говорить много и невпопад. И когда-нибудь, неважно, где и когда, Чимин расскажет Чонгуку одну простую вещь — зеленая крыша его дома была единственным пестрым пятном в ту холодную, морозную зиму.