Белая луна над синей палаткой

После рождества мне всегда казалось, что зима, как бы ни была она еще люта, уже катится к своему концу. Было много дел, которые обеспечивали удачную весну и лето - дел скучных, тягостных, разговорных, когда приходилось улыбаться и кланяться, заверяя в совершенном почтении таких лиц, с которым в прежние времена у меня разговор был бы куда как короток. Но ничего не поделаешь - мое умение договориться с хунхузами тогда и так, как всего выгоднее и им, и моим клиентам, обеспечивало львиную долю моего заработка. Ведь баржи на Сунгари и грузовые поезда должны довозить до своего назначенного пункта хотя бы половину груза, а мне порой удавалось довести это количество даже до трех четвертей. Дел было по горло, и тех, что как озимь, кормит весну и лето, и простых поточных. Дела были, и не сказать, чтобы неудачны - среди прочего мне удалось поймать вора, обокравшего знаменитую певицу, и вернуть владелице фамильные, как она утверждала, сапфировые подвески и браслет. Подвески и браслет я узнал - помнил еще по петербургской юности, учению у Ильи Петровича и ограблению с убийством старой княгини, которое так и не было раскрыто. Так что в слезливые взывания к памяти бабушки, которая сейчас на небесах радуется возвращению ко внучке своих сокровищ, я не поверил, но, разумеется, виду не подал. Впрочем, сия этуаль* более радовалась тому, что обелили ее молодого любовника, которого полиция уже успела схватить по подозрению в краже, чем возвращению своих сапфиров. Любовниковы золотые часы, швейцарские, "реллум", достались мне в качестве "скромного дара от Софии Р. в знак глубочайшей признательности" - это было сказано глубоким бархатным голосом, от которого, верно, таяли ее поклонники. Я же лишь поклонился и приложился к лилейной ручке, щедро сбрызнутой чем-то шипровым. Дела шли хорошо, что говорить, а все же не давала мне покоя эта история с Доротой Браницкой, и более всего не давала покоя вечная нехватка времени как след взяться за нее. То то, то иное дергало меня в сторону, не давая по-настоящему заняться "делом о непохищенном младенце", как мысленно окрестил его я. Однако дело потихоньку прояснялось и двигалось, кажется, почти без моих усилий - так, к примеру, мне пришлось поехать по совершенно иному поводу в одно из предместий, где неожиданно расследование мое существенно продвинулось. Кроме прояснения некоторых поточных своих дел мне удалось узнать об одной фигурантке, а после и встретиться с той самой Эмили Джейн Берджесс, которая дала моей загадочной полячке столь лестную рекомендацию. Оказалось, работа Браницкой у мисс Берджесс не была связана с детьми - она была компаньонкой и чем-то навроде сиделки при миссис Ванделер, очень пожилой тетушке мисс Берджесс. Сама мисс Берджесс - высокая, полноватая, лет так сорока-сорока двух, лицо смугловатое, правильное, и можно было предположить, что в молодости она была красавицей. Темные волосы высоко причесаны и вид несколько чопорный, что впрочем обычно для англичан. - Вы себе не представляете, что это за исчадие ада, - свистящим шепотом сказала мисс Берджесс, когда я, назвавшись поверенным мисс Браницкой, спросил о ней. Лицо мисс Берджесс приобрело черты самой натуральной ненависти, но она тут же сменила его холодною каменной маской. - Она кажется невинной овечкой, - она усмехнулась, - и вечно этот несносный чулок, который она вяжет "в благотворительных целях". А на деле это сущий дьявол. Ей доставляет наслаждение мучить людей, выискивая в них все самое слабое и впиваясь в эту слабину как ласка в куриный мозг, - мисс Берджесс сузила глаза и лицо ее стало почти некрасивым. - Сколько бедняжек, приходивших наниматься, она извела. В одну из них она ткнула вязальной спицей - боже мой, попала прямо в жилу, было столько крови! О вторую разбила половину севрского чайного сервиза, - хозяйка указала на чашку, стоявшую передо мной, в форме колонны, голубую с золотом. - Остались всего две чашки и молочник. Севрская чашка была прекрасна - тонка, полупрозрачна, с изящным золотым узором по лазоревому полю. Я подумал, как хорошо бы смотрелся на столике, за которым меня потчевали чаем, весь сервиз, а не две жалкие чашки. - А сколько слез она сперва стоила бедной мисс Дороти! - продолжала шипеть мисс Берджесс. - Впрочем, мисс Дороти сумела найти к ней подход... Я бы сказала, у нее был опыт с сумасшедшими или неуравновешенными истеричными особами. Она единственная, кто продержался у нас больше двенадцати дней. Только тут я понял, что говорилось сейчас о тетушке мисс Берджесс, а вовсе не о бывшей компаньонке этой самой тетушки. "В Дороти полетело только два фарфоровых местных блюдца", - доносилось до меня, - И тетушке очень нравилось, как мисс Браницки читает ей - неспеша, не пропуская кусков из газеты". - Отчего же вы рассчитали ее? - спросил я с неподдельным недоумением. Мисс Берджесс победоносно вздернула подбородок. - Тетушку признали невменяемой, - изрекла она. - Мы отправили ее в Англию, в соответствующее учреждение. Несказанное я додумал и сам - наследство перешло полностью к племяннице, а уж что там будет с тетушкой, мисс Эмили Джейн Берджесс не слишком волновало. Как и оставалось под вопросом, была ли миссис Ванделер и впрямь столь уж безумной. Илья Петрович сказал бы что-то навроде "кви продест"**. Сервиза, впрочем, было очень жаль - судя по оставшейся чашке, в него входили вещи редкостной красоты. На вопрос о поляке-художнике Анджее Гижицком, мисс Берджесс с трудом, но вспомнила его, и как я заметил, без особого неудовольствия. Она сказала, что молодого человека видела дважды, причем во второй раз поляков было двое, кажется, братья. Итак, думал я, еще до похищения сына Босвелла наша полячка замешалась в две темные истории - с Гижицким, обвиненным в шпионаже, и с этой невменяемой тетушкой и ее племянницей. Однако обращало на себя внимание то искреннее тепло, с которым Эмили Берджесс говорила о Дороте. Совершенно не вяжется со стройной версией о соучастии компаньонки в деле устранения тетушки с пути племянницы. Или уж мисс Берджесс по получении наследства чувствует себя абсолютно уверенно. Или... с женщинами трудно строить версии, всегда говорил Илья Петрович. С ними все самое высокое неотвратимо перемешивается с таким низким и подлым, что потом не знаешь как и отмыться. Поэтому до такой глупости как женитьба или любовь я никогда не опустился, предпочтя пользоваться обществом тех из женщин, кто на подобное не претендует. А то, что ни молоденькая, то просто липкая сладость вроде мушиной бумаги - сядет такая возле тебя, свеженькая, грудь под кофточкой ходит эдакими толчками, и вся мяконькая, тепленькая, ножкой шаловливой под столом толк, ровно невзначай. И чуть дашь слабину - тут тотчас и папа-мама, и глаза у них будто у больших обезьян в зоологическом саду, жалкие, слезливые. И готово дело - только начнешь папаше "Господин А-ский, я...", а тот уж коршуном - "Дружок мой, я знаю, вижу, вижу все. Что ж, Господь с вами, береги ее, это такая душа, такая душа..." И глаза мокрые, и носом шмыгает. А через год душа эта расползается в бабищу с жидкими волосенками, ходит дома в папильотках, говорит в нос с "французским прононсом", и несет от нее вечно какими-то сладкими и терпкими духами, вроде белой акации. С кухарками говорит как кухарка, с молодыми людьми - как шансонетка третьего разбора. Жадная грязная мотовка, испилит всю жизнь и пропадает из-за нее человек, опускается, сереет. А если что-то вроде любви - бывает и того хуже. Тут уж наше природное, сумасбродное включается. Как вот включилось у Флавинского. Так думал я, когда узнал, что Флавинский бесследно исчез, и не удивился бы, если отыскали бы его где-нибудь в канаве удушенным. А то и вовсе не найдут - воды Сунгари и не такое скрывали. Если уж он не просто перешел дорожку Меченому, а перешел самым наглым и нелепым образом. И ведь так легко мог остаться в живых, несчастный юродивый художник! А теперь... Юн Тхэгу, как удалось мне узнать уже после нашей с Довоном поездки в Ченхэ, был найден прямо во дворе полицейского участка, привязанным за руки и с отрезанным языком. Истек он кровью или замерз насмерть - кто уж тут станет доискиваться. Довон сам видел его мертвым, должен был удостовериться, что хотя бы один из самых опасных негодяев Манчжурии не ушел от наказания - пусть и не руками правомочных властей. Но Флавинский объявился неожиданно, тогда когда я уже едва не зачислил его в покойники - Меченый не любит свидетелей, думалось мне, так что гниют кости Флавинского в здешнем суглинке. Ан нет - художник пришел ко мне вскоре после того, как я вернулся от мисс Берджесс, явился неждан-негадан. Вечер был на удивление ясным и даже казался теплым, не будь на календаре начала февраля, и отсветы синего снега на лицах делали их мертвыми. Открывая Флавинскому, я сделал вид что не слышал воркотню маменьки, не терпевшей его. Мне повезло, что Флавинский явился сам - иначе пришлось бы разыскивать свидетелей, рисковать, чтобы расспросить о братьях-поляках. У меня из головы не шла та наглая просьба отдать картину Гижицкого, висевшую у меня, и я подозревал, что Флавинский знает значительно больше, чем даже я мог предположить. Флавинский вошел на удивление тихо и вежливо, он был причесан, опрятен и чист, я уловил запах лавандового мыла, в котором было что-то церковное. Поздоровался с маменькой с непривычной для него вежливой благопристойностью и едва не на цыпочках прошел в мой кабинет. - Я должен был с вами поговорить прежде отъезда. Рассказать вам. Я уезжаю, Травин, - было первым, что он сказал. Я кивнул. Это было разумно - ему нечего делать в большом городе, пока не наступила весна. Пока Меченый обретается где-то в Харбине или его ближайших окрестностях. Впрочем, при нынешнем своем фаворе у Старого маршала, Пак Чханъи может и не захотеть переходить на обычное для хунхузов нелегальное положение и тогда ему ничего не стоит дотянуться до Флавинского и весной. Была лишь слабая надежда на то, что хунхуз просто потеряет интерес к дурачку-художнику. - Я уезжаю в далекую-далекую страну, - раздумчиво проговорил Флавинский. - И перед этим хотел сказать вам... Надежда на то, что Пак Чханъи оставит художника в живых, растаяла, едва Флавинский начал говорить о том, что произошло в Ченхэ. Речь его была отрывчастой и торопливой, хоть он и старался изо всех сил держать себя в руках; в рассказе переплетались недавние события и дела дней минувших. И я весь превратился в слух, раскладывая услышанное по полочкам, как мне было привычно. - Не знаю, вожделел ли я его, как мужчина, - говорил Флавинский. - Но уж определенно я вожделел его как художник, особенно когда ощущал под пальцами его стройное тело, когда видел это хищное злое и гордое лицо. Я упивался своей всевластностью и в то же самое время был уверен, что жестоко расплачусь за своеволие. Наверное, ни в ком, как в наших интеллигентах нет такого стремления погубить себя, да еще того больше - полюбоваться на собственную гибель, растянуть ее в процесс, так чтобы просмаковать каждое мгновение - мол, видишь, судьба-зверюга, как ты ко мне несправедлива, кайся теперь, рви волосы на лысом своем черепе. И ведь знает такой, что идет на верную смерть, а все равно повинуется этой жестокой непреодолимой тяге и идет, идет. Влазит в аферу, из которой и знает, что не выгребет, женится на последней твари, покорно как бык под обух, подставляет голову за ее прихоти, пьет горькую и предается прочим саморазрушающим примерам времяпрепровождения. В И. у меня был случай, когда один писатель застрелил на берегу реки цыгана, которого в тот день увидел впервые. Будучи пойман через два дня после убийства, - да что я говорю "пойман", сам явился в участок, - на вопросы о причинах убийства он лишь усмехался и говорил что-то про жаркий день и скуку. Ну пойди ты в библиотеку, в театр, в кафешантан, да в дома, наконец!.. Только интеллигенты так могут. Писатель не дожил даже до суда - нашли его зарезанным прямо в тюремной камере. Я в своей жизни такое замечал у интеллигентов непрактичного рода, кто не работает, а только сидит да раздумывает или пишет. Врачам, к примеру, не до того, у них живое дело на руках. Да вот еще бывает такое у самых забубенных, отпетых, оторванных босяков - но у тех по иному, те истеричничают, рубаху на груди рванет и вперед, попер на собственную смерть. Это все происходит, как видится мне, от непоправимого разжижения нервов и какой-то особой скуки, которой нет ни у азиатов, ни у европейцев, ни у того пуще у американцев. Уж не знаю, писали об этом наши талантливые писатели, книжек я никогда не любил и читал их крайне редко. - ...Он был красив как демон, - говорил Флавинский. - Я гладил его тело, смотрел на него и думал о том, что сейчас это красивое существо умрет, превратится в ледяную статую. Но демоны не умирают, Травин. Демоны превозмогают холод и смерть. Довон также считает, что Пак Чханъи сам дьявол, подумалось мне. - У Антония была Клеопатра, - вдруг сказал Флавинский. - У Христа Мария Магдалина. А у демона - кто же есть у демона? Дорота Браницкая, подумал я, но вслух этого не сказал. Флавинский уставился на картину. - Было почти по-библейски, Травин, - проговорил он. - Были на свете два брата, только имена у них были не Каин и Авель, - глаза его стали почти безумны и в новом благовоспитанном Флавинском на миг промелькнул прежний. - Их звали Камиль и Анджей. И старший был инженером, а младший художником. Старший был буен и беспокоен, и подвержен страстям, а младший... Он задумался. - Тоже страсти, - сказал он наконец. - Между Каином и Авелем встал бог, а между Камилем и Анджеем - встала она. Лилит. Дальше я почти ничего не понял, мелькали какие-то невнятные высокопарные слова из книжек, какие-то царские богатства, и все время повторялась эта самая Лилит, которую Флавинский называл Магдалиной демона. И только спустя какое-то время я начал понимать - Флавинский пересказывал то, что слышал от Анджея Гижицкого. Который, очевидно, слегка сбрендил незадолго до визита ко мне и нес какую-то чушь о сокровищах, местоположение которых знал его брат. - Лилит также знает о них, сказал он мне, - говорил Флавинский. - Зря вы не отдали мне, Травин, эту картину - быть может, в ней сокрыта тайна сокровищ? Он вдруг расхохотался лающим деревянным смехом, от которого мне стало неловко. В смехе Флавинского мне послышались рыдания и я попросту не знал, что тут делать. Чтобы перевести его мысли снова на Анджея Гижицкого, я попросил его рассказать, откуда он знает поляка. Оказалось, познакомились они уже тут, в Харбине, и особенно коротко не сходились - разве что под самый конец жизни Гижицкий, испытывая, очевидно, страх и растерянность, явился к Флавинскому и начал рассказывать о каких-то сокровищах и о том, что брат, собираясь уехать, открыл их тайну Дороте. - Вы слышали о троянском коне, Травин? Этот подарок Камиля был троянским конем - он рассказал о сокровищах любовнице своего брата, которую вожделел. Он знал, что она Лилит - и она погубила Авеля. Ее руками Каин убил Анджея. - Постойте, а кто же такая С? - спросил я. Вскочил и, сняв со стены картину, перевернул ее, продемонстрировав Флавинскому надпись. - Тут сказано "Если женщина думает в одиночестве, то она думает о злом. Будь ты проклята, С!" Ни в имени, ни в фамилии Дороты Браницкой не было ни единой литеры С. Флавинский изучил надпись, и на губах его запорхала прежняя высокомерная улыбка. - Разумеется, если человек невежественнее карпа, подобная писулька ставит его в тупик, - изрек он. - Ноты, да будет вам известно, обозначаются латинскими буквами - D – ре; E – ми; F – фа; G – соль; A – ля; H – си. А буквой C обозначается нота до. Вдруг он замер и прислушался. - К вам придут, Травин, - тихо сказал он. - К вам придет само зло. Я... мне уже пора, - он вскочил и схватил свою шляпу. Что-то в его голосе заставило меня испытать короткий приступ настоящего ужаса - впрочем, я человек, почти лишенный воображения, поэтому такие вещи долго на меня не действуют. Однако я сделал вид, что поверил Флавинскому, доверие и расположение которого было мне теперь необходимо - а посему вывел его через черный ход и велел идти к пристани, дав адрес одного моего тамошнего знакомца. - Бойтесь Лилит, Травин, - сказал Флавинский на прощанье. - Она пробуждает наши собственные пороки. Я закрыл за ним двери черного хода, вернулся к себе и повесил картину на место, сел к столу и начал чертить на листе бумаги, собираясь с мыслями. Потом я пошел к книжному шкафчику и достал том Энциклопедического словаря на Л. "Лилит, - нашел я, - (евр. «Ночная») — в Таргуме (см.) царица Смарагда, по раввинистской традиции первая жена Адама и мать исполинов и бесчисленных злых духов; позже ночное привидение, преследующее детей". Преследующее детей, повторил я про себя, закрыл словарь и поставил его на место. Вопросов по-прежнему оставалось много - почему Меченому не мстят за убийство Чжана, как и когда Браницкая познакомилась с Меченым и действительно ли она связана с похищением мальчика Босвелла. Кого везли люди Чжана и что за мертвый ребенок был похоронен на берегу Сунгари. Я надеялся прояснить это последующими расспросами как хунхузов, которые пока все до одного обходили молчанием убийство Чжана, так и Флавинского. Среди мелких деталей, которые мог вспомнить художник, я надеялся отыскать то, что выведет меня на нужную тропинку. Я просидел до того, как мои "братья по оружию" отзвонили шесть. В это самое время я услышал звук подъехавшего и остановившегося у дома авто, в окне мелькнули огни электрических фар. И едва ли не через пару минут после этого в мою дверь позвонили. Будь я бульварным писателем, я бы уж постарался осветить дальнейшее как-то покрасивее - придумал бы сверкнувшую молнию или что-то подобное. Но я всего лишь сыщик, посему мне куда проще просто описать то, что я видел. Звонившей оказалась молодая женщина, которую я не вполне разглядел сперва - фонарь у входа светит отвратительно, особенно зимой, а она куталась в шубку - котиковую, машинально отметил я, дамочка при деньгах, - голову ее украшала шляпка, низко надвинутая на лоб. Шубка была запахнута, но не застегнута, шляпа не была теплой и женщина не выглядела озябшей. Машина, должно, привезла именно ее. Тихим глуховатым голосом женщина по-русски осведомилась, можно ли видеть господина Травина. Получив ответ, что господин Травин перед нею, она сказала, что хотела бы обратиться ко мне за моими профессиональными советами. Пригласив посетительницу пройти, я был приятно удивлен ее манерами - как-то ей удавалось двигаться в моей тесной прихожей так ловко, что та даже не казалась тесной. Из ботиков показались изящные, но не слишком броские туфельки, сами ботики аккуратнейшим образом встали под вешалкой, дама с милой, чуть смущенной улыбкой поблагодарила меня за помощь с ее шубкой. Лицом она, как я смог увидеть, была светла и чиста, и из-под темной шляпки выбивались золотистые волосы. Черты лица, мягкие и правильные, с высокими, но не острыми скулами, были тем не менее очень определенными, четко очерченные чувственные губы плотно сжаты, а большие светлые глаза смотрели прямо и внимательно. И все же что-то упорно мешало мне сразу признать в ней русскую. Одета она была в черное закрытое платье с рукавами, плотного шелка с шерстью, которое украшала лишь длинная нить крупного жемчуга и браслет с таким же жемчугом. - Я хочу просить вашей помощи... - услышал я, когда посетительница уже опустилась на предложенный ей стул в моем кабинете. Держалась она несколько скованно, напоминая голубя, ступающего по мокрому песку. На беду, в этот миг позвала маменька, которой требовалось принести ее вязание - я-то знаю, что она просто страх как любопытна касательно всех особ женского пола, которые посещают меня, - и я, извинившись, почти выскочил из кабинета. Отбившись от маменьки, я тотчас вернулся в кабинет - и нашел там разительную перемену. Посетительница моя сидела теперь прямо и держалась уверенно, шляпка ее лежала на подлокотнике, а пальцы были переплетены между собой. Словно это я у нее, а не она у меня была в гостях. Итак, собирался было начать я, но женщина опередила меня. Бросив короткий взгляд куда-то на стену, она твердо произнесла: - Я хочу просить вашей помощи в том, чтобы обелить мое доброе имя. Я Дорота Браницкая.