Белая луна над синей палаткой

Рубленое, со словно вжатым в переносицу носом лицо человека, сидящего перед ней, не предполагает никаких душевных движений с его стороны. Как бы ни пытался он казаться дружелюбным. И все же ему можно довериться в рамках того, для чего она пришла - за уплаченный гонорар такие люди делают все и честно. В И. он, помнится, приходил раз в месяц по субботам, пил чай в гостиной и беседовал с отцом и матерью, красный шелковый абажур с бахромой, с медными листами и цветами на ободке бросал на его бледное лицо нежный отсвет, делавший его почти живым. Гость пил чай из фарфоровых чашек в форме колонн, каждый раз поднимая чашку ко рту, задерживал ее в руке, внимательно и почти любовно разглядывая тонкий золотой узор. Но еще внимательнее вглядывался гость в мать и потом в подрастающего Тасю - которого, очевидно считал возможным наследником дел их с братом деда-ссыльного. Они же с Тасей только досадовали про себя за бездарно потраченный кусок драгоценной свободы - ее от института, в младших классах особо прилежным еще полагались воскресные отпуска, а брата от гимназии. Мать же злобно курила, стряхивая пепел с черепахового мундштука в рогатую пеструю раковину, которую подарил родителям какой-то знакомец-моряк, и мрачно молчала. - Мне нужно больше узнать о вас, чтобы смочь оказать вам помощь. Кстати, если память не изменяет мне, в И. я вас встречал под другой фамилией, - услышала она. Ожидаемо. Орлова стала Браницкой - не в память ли деда, ссыльного, неблагонадежного деда? Не в него ли она... такая. Преступница. - Это было требование моего дяди, отказаться от его фамилии. Ее дядю, полковника Орлова, этот человек должен по крайности знать, а скорее всего - знать хорошо. И даже можно поговорить об этом, разве не стремятся все они, все, выплеснутые пеной дней куда-то прочь из своего привычья, хотя бы воспоминаниями уцепиться за прежнее? - Я приехала в Харбин вместе с господином Севастьяновым и его дочерью, я приготавливала ее в университет. - По каким предметам, разрешите узнать? - Языки, немного музыка. ...Лизочка Севастьянова, хорошенькая, со вздернутым курносым носиком и ясными как эмаль голубыми глазками, милая как пушистый котенок. Вздернутый носик достался ей от отца, только у того нос торчал из недр густых усов, переходящих в небольшие старомодные бакенбарды. Ей, помнится, казалось, что эти бакенбарды делают его похожим на английского моряка из книг Жюля Верна - впрочем, возможно господин Севастьянов, второгильдейный купец, и сам полагал так же. И как тошноворно воняло от этих усов табаком, когда он однажды вошел вслед за нею в купе и рывком повернув к себе, усами и губами закрыл ей рот... "Разве тебе хочется, чтобы первым был грязный бандит, или большевик, или солдат? Ей-богу, я лучше. И я еще не так стар". Кажется, она не удержала гримасу отвращения, и сыщик, как раз спрашивающий ее о дяде, чуть приподнял бровь. Пусть его! Дяде господин Севастьянов успел рассказать о ней - о том, как за сто пятьдесят верст от Харбина их паровоз был реквизирован чешскими легионерами, как застыли вагоны, лишенные головы, как ругались и плакали остающиеся в холодной Манчжурии люди. И как она от отчаяния, чтобы только не оставаться наедине с этими жесткими злыми руками, с этими отвратительно смердящими усами, попросилась поехать вместе с чехами - и была взята в их эшелон прачкой и кухаркой. Разумеется, никто не поверит, что солдаты из Чехословацкого корпуса оказались благороднее купца второй гильдии и за весь путь не позволили себе с нею ничего фривольного. Разумеется, в глазах ее дяди да и в глазах любого из самцов она получалась теперь падшей женщиной. Вот и этот - смотрит как на диковинное животное, с которым непонятно хорошенько, как следует обращаться. И вместо Дарьи Орловой появилась Дорота Браницкая. В прошлом остались институт, и зимняя горка, сбегающая к реке по ее высокому берегу, ледяная горка, по которой весело летелось вперед, в прошлом пасхальные гуляния, в прошлом отцовская ладонь, тепло и надежно сжимавшая его ручку, когда они прокладывали путь в ярморочной толчее, хихикая как заговорщики. ...А сыщик продолжает спрашивать. Его вопросы - точные, правильные и какие-то плоские. Если бы он в самом деле должен был помочь ей, вряд ли этим он бы ей помог. Но на вопросы нужно отвечать. И так хорошо он ее посадил - прямо перед глазами синяя монгольская палатка и желтая степь, и двурогая гора. Желтая степь и двурогая гора, которых она никогда не видела. Смотря на них, можно говорить и о Босвелле, имя которого уже почти ничего не вызывает в ее душе, и об Анджее Гижицком, и об его брате. Вполне натурально можно изумиться тому, что сыщику об этом известно. Вполне натурально можно побыть глупой женщиной, которую из клиентки легко сделать допрашиваемой. - А как вы относитесь к Паку Чханъи? Она чуть улыбается, отводит взгляд, затягивается так вовремя раскуренной папироской. - Я его ненавижу. Говорит это и снова ощущает на себе жесткие руки и губы, тяжесть горячего мускулистого тела в долгих, непривычно внимательных ласках. Она готовилась отсмотреть в потолок все те короткие минуты, в которые мужчина утоляет свою похоть, после чего откидывается и засыпает. Она успела к этому приучиться. Господин Севастьянов, верно, считает, что мужчин у нее было много больше, но и без мнения господина Севастьянова их количество превышает допустимое для так называемой приличной женщины. "Не смей мне врать", - злобное шипение, безуминка в темных глазах испугали ее. Его не удовлетворяло просто покорное женское тело, предоставляемое как вещь в то время, как душа, холодная и недоступная, наблюдает за всем с высокого высока. И он, черт побери, сумел как-то вернуть ее душу, заставить жить и быть с ним... Я переспала с манчжурским бандитом, с грязным хунхузом, говорила она себе, уставясь бессонными глазами в темный низкий потолок и слушая тихое покойное дыхание спящего рядом человека. Я переспала с грязным хунхузом и дальше падать некуда. Но мысль эта казалась насквозь фальшивой в своем самоуничижении - никакой грязи и горечи она не ощущала. А может, она просто все время помнила, как в почти детском удивлении, откровенно неверящем и в то же время верящим в чудо всем собой, расширились эти темные безумные глаза на бледном, почти синем от холода лице, когда она вместе с Хва пилила ножом веревки, притягивающие его руки к деревянной китайской пародии на символ христианства. - Что ж, вернемся к поезду, - сыщик изображает на лице приятную улыбку. - Так вы утверждаете, что Толстый Чжан был нанят господином Босвеллом, чтобы убить вас? - Именно так, господин Травин. - И вы знали об этом? - Догадывалась. Но я... мне было решительно все равно. Сыщик, верно, собирался спросить что-то еще, но, к счастью, его вызвали в прихожую, а когда он вернулся, она уже выходила из комнаты ему навстречу под звон старинных каминных часов. - Мне пора, - не подавая руку, просто и ровно. - Я приду завтра или послезавтра, в это же время. И надеюсь, господин Травин, вы также сможете мне что-нибудь рассказать. *** - Холодно? Развалившийся на заднем сидении авто Чханъи распахивает полу своего широкого модного пальто и закутывает ее вместе с ее шубкой. Привычно, без тени нежности - и оттого на ее глаза наворачиваются непрошенные слезы. И она рыдает, рыдает, рассказывая, мешая в рассказе и дядю, и чехов, и Севастьянова. И осушает глаза так же резко, как и срывается в слезы. - Я все запомнила, дай блокнот и карандаш. В следующий раз еще раз проверю. Он молча выполняет ее просьбу. Чертя карандашом по бумаге, она не слышит, как Чханъи тихо переговаривается с сидящим впереди Хва, да и что бы она поняла в их манчжурском? Даже фамилия "Севастьянов" на этом языке совершенно неузнаваема.