Белая луна над синей палаткой

Часы где-то внизу, старинные ходики, прозвонили полночь, а его все не было. Она лежала с закрытыми глазами без сна и отчаянно, едва сдерживая слезы ярости, злилась на себя за эту бессоницу. Нелепо, глупо. Глупо не мочь заснуть без того, чтобы ощущать рядом чужое тело. Глупо. Нужно было спасаться, и она старалась нырнуть поглубже - в то время, когда была двусветная зала института, и заплески вальса, и кружащиеся пары, белые платьица, мундиры и фраки. И чуть гортанное это "Анджей-Станислав Гижицкий". Она услышала словно наяву это чуть гортанное, сдавленное на согласных "Анджей", но двусветная зала тут же исчезла, рассыпалась, разлетелись белыми ошметками бальные платьица, и возник выношеный мундир, не то серый, не то зеленоватый, и такое же выношеное посеревшее лицо, и усики над верхнуй губой. "- Анджей?! - Да..." И взгляд серых глаз голоднее и пронзительнее, буравчиками. Зачем, зачем это, верните залу, верните вальс, пусть еще хоть немного покружатся белые платьица! " - Дорота, вы прибыли с чешским эшелоном?" - серые глаза ощупали ее, и она на долю мгновения ощутила себя грязной, невозможно грязной, недостойной не то что говорить - ходить с ним по одной земле. Потом это забылось, затерлось, кануло куда-то на дно - но не исчезло. И сейчас она смотрела на свою встречу с Анджеем уже в Харбине словно бы с высоты птичьего полета, и видела многое из того, что не замечалось прежде. Боже мой, как она счастлива была встретить Анджея! Тогда она уже служила у Эмили Берджесс и думала, что это знак судьбы - хорошая сытная служба и встреча с Анджеем. И не будет больше ужаса и холода, ночных полустанков, не будет твердых рук, втискивающих ее в тощий матрас, не будет рвущей боли, грязи и унижения. Она безоглядно кинулась к Анджею - и только сейчас понимала его тогдашний ощупывающий взгляд. ...Пробило час ночи, а Чханъи все не было. Она отогнала видение коленопреклоненной фигуры на белом снегу, застывшей, заледеневшей. Не думать! Лучше снова нырнуть в воспоминания. Кто же, позвольте, рассказал Анджею про чешский эшелон и когда? Камиль... да, это случилось, когда в Харбин из Манчжурии приехал Камиль, старший брат Анджея. Семь лет назад. Камиль был некрасив, лишен благородной и светлой стати брата, но злее и хищнее, чем младший Гижицкий. Было в Камиле что-то от корсаров, пиратов, флибустьеров - жуткое, горькое и какое-то пьяное. Так и хотелось его поместить у рулевого колеса какого-нибудь брига, под черным флагом с черепом и костями, и чтобы алый шелк прикрыл голову, а за поясом появились шпага и пара пистолетов. Впрочем, с маленьким браунингом Камиль никогда не расставался. Он был мастер рассказывать, и трудно было в его словах отличить правду от вымысла - вымысел и правда переплетались, насмешничали, подмигивали и намекали, косясь друг на друга. Манчжурия, Урянхай, Урга, неистовые дикие полки безумного барона Унгерна, заунывные раковины лам и звон гонгов, вой атакующих Ургу конных отрядов - монгольских, харачинских, казачьих, - несметные сокровища, упрятанные бароном в выжженных желтых холмах Монгольской степи... Они сидели втроем в кабачке на Китайской, потягивали белый вермут и слушали Регину Шреве, томным голосом, полуприкрыв тяжелые веки с угольно черными накладными ресницами, выпевавшую о том, что милый ее ласков, но жесток. Анджей курил, тянул маленькими глоточками сладкую итальянскую бурду и молчал. А Камиль говорил почти безумолку, и она, захваченная этим словесным водопадом, лишь изредка вставляла одну-две фразы. А вокруг стоял гул разговоров, взвизгивала истеричная пьяная музыка, удушало смесью тяжелых парфюмов и кухонного чада, и огонь ламп после вина двоился и лучился радужным ореолом. Анджей все больше мрачнел и пару раз отлучался - не то освежиться, не то просто для того, чтобы побыть в одиночестве. - Вы действительно верите во все эти истории с сокровищами, Камиль? - спросила она во время первой такой отлучки. - Трудно не верить в то, о чем хорошо знаешь, - Камиль взял ее руку в свою и прижал пальцы к губам. Она вспыхнула и вырвала руку. Камиль рассмеялся... Анджей, кажется, что-то такое заметил, когда вернулся. Глаза его зажглись злым огоньком и вот тогда он стал очень похож на брата. Не намеренно ли он потом снова ушел куда-то прочь, и верно, стоял и курил у входа или же под уборной, прислонившись к стене, красной с золотым узором. - Вы их найдете только если будете вместе, - сказал вдруг Камиль, поигрывая черепаховым мундштуком. - Но Анджей для этого слишком слаб. А далее он рассказал. Излишне подробно, делая паузы в самых неожиданных местах, словно припоминая, - а может, отгоняя воспоминания. И говорил до самого возвращения брата, который снова полыхнул взглядом, но уже как-то без особой злости, устало. После того же, как она отлучилась в дамскую комнату, Камиль ушел. Анджей один дожидался ее за столиком. А через несколько дней... "- Дорота, вы прибыли с чешским эшелоном?" Потом Анджей нашел купца Севастьянова, и говорил ей о том, что было и чего не было никогда. Ходили желваки под кожей, серые глаза были холодны, а злые, жестокие слова срывались с губ и били сильнее пощечин. ...В следующий раз они встретились когда она уже работала в семье Босвелла. У Анджея дела шли совсем плохо и она помогла ему войти в дом американца, который даже заказал ему портреты своей жены и сына. ...Снова часы, и с их боем - шаги за дверью. За ввалившимся Чханъи мелкнуло лицо Байбака Хва - мелькнуло, прошелся Байбак взглядом по комнате, по кровати, по ее лицу: все ли хорошо и спокойно у атамана, можно ли оставить его, безопасно ли. Верный человек Байбак Хва. Чханъи тяжело сел в кресло, со стуком поставил на столик бутылку джина - ополовиненную. Он почти не пил в обществе, подумала она - разве-разве вытянет пару шотов виски, цедя его сквозь зубы. - Not many time left for Old marshal*, - пробормотал он и отхлебнул из бутылки. Помимо воли она улыбнулась - совсем не время для изучения английского. - Not much, - поправила она его, прежде чем до нее дошел смысл сказанного. - Japs, reds Urus and Yankees won`t let him be**, - продолжал Чханъи. С преувеличенной аккуратностью закрыл бутылку и отставил подальше. - Либо те, либо другие, либо третьи, - продолжил он уже на китайском. Зажмурился и снова открыл глаза. - Have to go away. Она молчала. Тревога медленно переростала в липкий тягучий страх. - Where? Japan?*** - решив, что в выборе языка был какой-то не вполне ясный ей пока смысл, она продолжила говорить на английском. - Я там буду всего лишь жалким чесночником, - выплюнул он с неожиданной яростью и молниеносным движением швырнул бутылку в дверь. Бутылка разбилась с оглушившим ее грохотом, но Чханъи это, видимо, успокоило. Он вздохнул и прикрыл глаза. - To USA, - продолжил он на английском, старательно подбирая слова. - We can go through the ocean. Get Americans passport. If we have money. Money that you told. And if we can keep that American man hopping****. - Для всего нескольких месяцев занятий у тебя отличные успехи, - она села на кровати, как была, нагая, выпрямилась. Снова исчез страх - как тогда в поезде, когда на нее были направлены дула пистолетов и ружей, как во дворе полицейского участка в Ченхэ. - Ложись спать. Обо всем можно поговорить завтра, когда ты отдохнешь. ...Когда он уснул - как и всегда, повернувшись к ней спиной, она долго лежала, привычно уже прижавшись щекой к его лопатке, скорее ощущая, чем слыша размеренное тихое дыхание. Внутри было пусто - и снова холодно. Несмотря на тепло комнаты, на тепло покрывала, на тепло тела рядом с нею. Сейф в доме Кима Панчу вспоминался ей, сейф, который хвастливый хозяин предъявил ей - прежде чем швырнуть на оттоманку, прежде чем навалиться сверху, прежде чем запереть в той холодной комнатушке. Сейф, полный банковских золотых слитков, серебряных китайских "свинок", пачек банкнот. И был там еще маленький черный бархатный мешочек, в котором сияли и переливались концентрированым лунным, звездным светом бриллианты - каждый не меньше перепелиного яйца. Этот мешочек она видела у Чханъи. Камешки... на ощупь через плотный бархат не отличить бриллианта от бросового камешка. Не отличить. А она застрахует себя - на случай если станет для него разменной монетой. Более разменной монетой она не будет. Лучше умереть.