Белая луна над синей палаткой

В нашем деле частенько случается, что одно прячется под другим, тихое и важное скрывается под шумным и под неважным. Маски одевает, насмешничает, лицедействует. Вот, к примеру, был у меня случай - купца-суконщика Клякина нашли на осине повешенного. Место не глухое, напоказ вывесили. Сперва зарезали, да зарезали еще так топорно, неаккуратно, будто и нож был тупой, и рука дрожала, - а после уж после повесили. На шею купцу душегуб кошель-мешочек желтый кожаный навесил, каких уж давно никто не носит даже и в медвежих углах, а в кошеле тридцать монеток по копеечке нашлось. Взялся я тогда за это дело и узнал, что Клякин тот был когда-то в хлыстах или в скопцах, или в староверах каких-то, это уж не вспомню достоверно. Вокруг Н. да и по всей Сибири-матушке такого отребья много селилось. Потом вроде бы ушел Клякин от них да с собой, говорили, кой-чего прихватил, с того и капиталом обзавелся, и торговлю начал. Вот после убийства и заговорили все, что хлысты-то, или еще кто из той братии, духоборы или беспоповцы, до Клякина добрались, на осинку пристроили, как Иуду-христопродавца, и кошель на иудины деньги указывал. Такая версия была, и полицеймейстера она устраивала до чрезвычайности - как раз циркуляр очередной вышел о воспрепятствовании отпадению от православной веры. До царского указа о веротерпимости еще лет пять-шесть оставалось, о либерализме тогда никто ни слухом, ни духом не слыхивал, а уж отличиться в непопущении всяческим неправославным течениям всякому чиновнику было лестно. Стал я то дело раскручивать, и первое, что мне в глаза бросилось - монетки мелкие совсем. Ежели хотели б "иудины деньги" показать, то положили бы хотя бы пятачки-сребренники. Неправославные, а особенно хлысты, до денег не жадные, а веру свою крепко уважают и все до буковки чтут - сказано, что серебро, значит и быть серебру. И как в воду глядел - порылся-порылся да и вытащил правду на белый свет: приказчик купца-то убил. Проворовался, а вернее, прокутил хозяйские деньги, а Клякин был крут, приказчика мог запросто взашей, а то и в тюрьму - вот тот и решил все на хлыстов списать. Да на мелкой жадности погорел, есть такой род людей, с "красненькой" ему легче расстаться, чем с полушкой. Сколько, помню, разговоров было - сперва-то выходило в романтическом вкусе, месть за отступничество, а потом хвать, обозначилась-то всего-навсего уголовщина. Так оно и бывает обыкновенно - правда проще, грубее и гаже, чем то, что сверху лежит и первым в глаза бросается. Убили, скажем, женщину из ревности - а выясняется, что преступник на колье ее с камешками позарился. Или вступился кто за дружка, благородно у скупого дядюшки вексель дружков выкрал да сжег - а копаешь и откапываешь, что у дружка-то твои векселя были и сам ты ему задолжал. Старый пес Травин после долгих лет службы окончательно перестал верить во всякие благородные порывы души. Вспомнил я все это к чему - в деле Дороты Браницкой тоже частенько одна правда другой прикрывалась. И эти правды то и дело водили меня, старого воробья, за нос. Думал я сперва, что Дорота и Гижицкий были в сговоре, что вместе они столковались с хунхузами, чтобы выкрасть ребенка Босвелла, потом полагал, что Дорота сдала Гижицкого китайцам, чтобы без него разыскать сокровища барона Унгерна. Все это были крайне, до соблазнительности простые и уклюжие версии, и даже соединение обеих версий и приплетение туда доктора Клингера было простым и уклюжим. Но чем дольше двигался я, собирая по крупицам все, что мог найти о Дороте Браницкой, тем крепче убеждали меня эти факты, что она никак не может быть виновной в похищении Вивиана Босвелла, что положительно некуда втиснуть ее виновность. Доктор Клингер, которого я все же купил несколько туманным обещанием участия в деле купца Севастьянова (какового участия я принимать никак не предполагал), охотно рассказал о тех умельцах, что могли сделать Порфирия Севастьянова кастратом. И потеряв осторожность, легко дал мне перейти к Босвеллу - каковой разговор неожиданно вышел на увлеченность Босвелла "улучшением человеческой породы". - Знаете, господин Травин, есть в некоторых людях эдакое сладострастие безнаказанности, - говорил Клингер, поигрывая в пальцах тонкой сигарой с опиумом. - Например, человек высокий иной раз с особым наслаждением говорит или глядит на людей низкого роста, понимая, что уж ему-то самому никак не грозит такой же низкий рост приобрести. Умный и образованный порой с особым наслаждением созерцает тех, кого Создатель обделил интеллектом. Прелесть ощущать себя безнаказанным, ощущать себя в безопасности - что за дерзость, что за искушение Господа! Я согласно кивнул, и Клингер с увлечением продолжил, и рассказал, как много лет назад они с Босвеллом несколько раз бывали в клинике с анатомическим музеем для нужд студентов-медиков, и с каким брезгливым и вместе увлеченным выражением рассматривал заспиртованных младенцев с двумя носами, с множеством пальцев - "полидактилия", назвал это доктор Клингер, - сердце с пятью камерами, или же уродливую волосатую и зубастую голову, угнездившуюся в животе одного из пациентов и извлеченную оттуда. После этого Босвелл всегда пространно рассуждал о необходимости блюсти сохранность и чистоту человеческого рода ото всякого рода уродств и ненормальностей. - Да-с, мистер Босвелл, щедро взысканный судьбой, мог тогда себе позволить говорить таким образом. Но вот когда его собственный досточтимый свояк прибыл из-за океана, - Клингер широко улыбнулся, - тут у него несколько поубавилось прыти. Свояк, как, понизив голос, рассказал Клингер, имел врожденый порок - руки его имели всего по два пальца каждая и были похожи скорее на рачьи клешни, чем на человечьи конечности. - Я тогда особенно часто бывал в доме Джеймса Босвелла - миссис Босвелл как раз была на первых сроках беременности и это требовало моего неусыпного врачебного внимания, - говорил Клингер. - Я видел, как мистер Босвелл поистине геройски преодолевает себя, общаясь с Генри, братом миссис Анны. Согласитесь, когда ты подумываешь в будущем возвратиться в Штаты и твой тесть стал сенатором и прочит тебя в политику, не особенно ловко призывать избавиться от подобных родному чаду этого самого тестя, - усмехнулся Клингер. Однако в политику господин сенатор прочил все же Босвелла, а не своего клешнерукого отпрыска, подумал я, слушая доктора. Что-то здесь было. Именно здесь, и это что-то совершенно не связано с Браницкой - да тогда до ее появления в доме Босвеллов оставалось еще несколько лет. Думая об этом, я злился на себя, а больше того - на чертову польку за то, что она все больше оказывалась невиновной. Так что, в один особенно неприятный и собачий день, когда пришел ко мне ближайший подручный Меченого, я, побуждаемый каким-то дьяволом, рассказал ему о сокровищах барона Унгерна, тайну которых, вероятно, хранит от его атамана золотоволосая красавица, завладевшая его сердцем. Последнее было, ясное дело, огромным преувеличением, да и я не расчитывал, что Байбак Хва, каменнолицый харачин или монгол, или кем он там был, вообще меня поймет. Взяв с него слово в точности передать сказанное своему атаману и этого самого атамана оберегать от змеи, пригретой досточтимым Паком Чханъи, я почувствовал себя много лучше и спокойнее. *** От Довона я узнал, что Мартинс, тот самый, который нанял Чжана Медведя - а скорее просто передал Медведю чье-то поручение убить Браницкую, - частенько проводит время в китайских хрчевнях, где играют в маджонг*. Игра хитрее нашего козла или даже шахмат, но азартная и играют в нее сразу много народу. Когда Довон рассказывал, как устроил все дело, я едва не хохотал - хоть я и не из смешливых. Довон подговорил одного из азартных игроков, толстого разбитного шанхайского китайца по имени Фань, направленно играть против Мартинса, и доставил мне веселые минуты, рассказывая про то, с какими ужимками и уловками Фань это обделал. "Чистая масть, без Драконов и Ветров" оказалась у Фаня после того, как в столик, где сидел он сам, Мартинс и еще трое игроков, - по чистой случайности, разумеется, - влетел неподеливший что-то с другими игрок с соседнего столика. Довон рассказывал, как ловко Фань успел подхватить свой ряд фишек прежде чем столик был сбит падением тела, а потом с необыкновенной сноровкой подменил одну фишку незаметно подобранной с пола. Мартинс проиграл крупную сумму и вдобавок остался должен. Фань так хорошо нагрел на нем руки что, я уверен, Довон обошелся даже без вознаграждения для него. Фань был не тем человеком, кому можно было должать безнаказанно и я был уверен, что Мартинс об этом знал. Вот теперь пришло время повидаться с господином Лео Мартинсом - бывшим поручиком Леонидом Марышкиным. В разговоре с ним я снова использовал в виде предлога поиски несчастной Молли Смит, бывшей служанки Босвеллов. Марышкин имел наружность прибалтийца, или даже скорее шведа, нежели уроженца среднерусской губернии - ростом высок, волосом светел, носом остр и чертами тонок, немудрено, что ему пришло в голову переменить имя на европейский манер. Нордической твердости однако Марышкину-Мартинсу явно не доставало, так что в продолжении нашей с ним беседы он несколько раз прикладывался к графинчику со скверной водкой, а к концу покраснел носом и повлажнел глазами и все говорил о том, что уж так мистер Босвелл ему доверял, уж так доверял, никаких дел без него не решал. "Даже за повитухой для миссис Анны я ездил, - хохотнул Мартинс. - Не доктор, я, Лео Мартинс собственной персоной. И привез, в лучшем виде". После чего рассказал довольно много и грязно о Босвеллах, в дом которых Марышкин был вхож, исполняя роль что-то вроде мелкого порученца и перехватывая временами у сердобольной миссис Анны некоторые суммы. Супруге Босвелла от бывшего поручика особенно доставалось - он упомянул и о том, как та третировала бедную Молли, вынужденную уйти с места из-за истеричной ревности хозяйки, и о том, что за дитем миссис Анна совершенно не смотрела. Рассказал Марышкин о том, что поляк Гижицкий, - "сами понимаете, пшек пшека тянет", - по протекции новой гувернантки, - "стерва редкая, я вовсе не удивлен тем, что она потом натворила", - писал портреты всех членов семьи. Портреты я вспомнил. Они висели в холле внизу - два парных портрета, вполне хорошо написанных, как на мой вкус, во вполне торжественном стиле и без новомодных уродствий. Однако портрета маленького Вивиана там не было, как не было его и в той комнатке, бывшей его детской, где со мною беседовала Анна Босвелл. А особенно Марышкин ударял на том, что миссис Анна после рождения сына повадилась куда-то все время уезжать. "Раз в неделю непременно уедет, а приезжала всегда с купленными свежими хлебами, белым и ржаным, - рассказывал Марышкин. И добавил, пьяно хихикнув. - Говорила, ездит к пекарю-умельцу, кроме которого такой хлеб больше никто не печет. Ну да я-то знаю, что за хлебушек она могла печь. Вы не смотрите, что она баба квелая - именно у таких-то порой такие страсти бушуют..." "В ребенке-то для бабы все и дело", - будто между делом обронил я. Мартинс согласно хрюкнул и я собрался перейти к самым важным вопросам - о том, по чьему поручению нанял Марышкин Чжана Медведя. Но тут бывший поручик не расчитал свои силы. Он пьяно рухнул лицом в стол, и как я ни старался, не смог выжать из него более чем невнятное бормотание о хлебушке и пекаре. И вот тут я допустил большую ошибку - решив, что завтра успею переговорить с Мартинсом, когда он протрезвеет, я ушел из его квартирки. Но на завтра Мартинс исчез и нашелся лишь через день - в канаве, полной начавшего таять мокрого снега. Он был заколот тонким лезвием, а рот его рассекала та же жуткая улыбка, которая украшала и рожи хунхузов, убитых в доме Кима Панчжу.