Полуночные бдения

Это ощущается как-то иначе. Когда на кончиках пальцев замирает, звенит тонко натянутой нитью, а потом падает, разбивается, без звука. Совсем. И с каждым разом всё меньше грохочет внутри глупое сердце. И рёбра уже не выламывает, а всего-лишь стучится настырно, капризно царапая нежное нутро. Больно, конечно, но не как, когда грудину в кровавые ошмётки мозжит. Вот тогда дышать страшно и не нужно становится. Вот тогда слезы из глаз текут не потому что больно, а потому что склера до состояния-несостояния высыхает и моргать не получается. А моргать надо, не то ослепнешь. Оно может и к лучшему. Наверное, это взросление. Пресловутая броня не за пару месяцев, не за год даже выковывается, она по чуть-чуть, как новые слои кожи наслаивается, обрастает. И глядишь уже, не мягкая перина, а что-то вроде панциря у черепах. Они оттого и живут долго, что в панцире постоянно. Через него ничего не пробивается. Панциря наружнего у людей, может, и нет, зато наловчились внутренний ковать. Да такой иногда, что зависть берёт. Не человек, а кремень. Ими восхищаются. Я не восхищаюсь, у них всё остальное атрофируется. Чем крепче, тем меньше просачивается туда. Всякое. Сначала незаметно, а потом остальные плачут горько, надрываются буквально. У них со слезами вся боль и горе вытекают хрусталём по щекам и куда-то в хлопковый ворот впитываются без следа. А у “панцирных” не течёт. У них краник, через который эмпатичность поступает и душу питает, забетонировали, зашкурили, лаком покрыли. Блестит. Но не функционально. Им кричат, что они бездушные и чёрствые, а у них просто не работает. Эрор, сбой системы, позовите сантехника. Жалко, что сантехники такие краники не лечат. И губы ещё сухие. Ну это точно не от этого зависит, просто смешно даже как-то. Душа сухая, губы сухие. Тюльпаны на подоконнике зато влажные, нежные, на ощупь шёлковые совершенно. Вот только таким и довольствоваться. Потому что эмоции тоже сухие какие-то. Выхарканные. Как рваный всхлип, и не отличишь уже, смеется человек или плачет. Наверное, смеется все-таки. Такие плачут только от совсем уж глупости сентиментальной. А ещё, когда броня совсем уж зарастать начинает, даже трещин не оставляет, как неправильно высушенная глина. Вот тогда страшно. Потому что через неё теперь пробиться может только что-то уж совсем тонкое и невесомое. То, что до восприятия в виде электроволн донесётся. Я не физик, не знаю. Но явно микрочастицами передавать придётся. Еще б внутривенно эмоции вводили. Зато боль чужая вообще на панцири не смотрит. Когда эту чужую боль как свою переживаешь, вот тогда чувств целый спектр. Но надо чтоб с разбегу. Чтоб вздрызг, чтоб в кровавое месиво, чтобы чужое отчаяние по мозгам дало и вытащило, наконец, из оцепенения этого дурацкого. Потому что теперь дышать получается только когда у других эта способность пропадает. Потому что внутри пульсирует, орёт, визжит, воет и колокольным звоном по сводам ребер несется только, когда не своё горе переживаешь. Я не сказала? Не настоящее горе. Написанное, оцифрованное, снятое на пленку. Фальшивое и умело сфабрикованное. Такое, когда в объектив, как в прицел смотрят. И боль по-настоящему проживается, легко и без панцирей, потому что вместо рокочущего выстрела там сухой щелчок затвора и вспышка. Вспышка эта по иронии стирает память о только что прожитом. Не было его. Не было. А душа помнит ещё какое-то время. Душа всё помнит. 21 грамм, а по ощущениям всю тонну. Только такой груз не меряется, весов таких нет. Вот и придумали 21 грамм. Форма без содержания. Какая нелепость.