без тормозов

Когда в кабинете показывается макушка Киришимы, Кацуки начинает молиться, хотя и в Бога-то никогда особо не верил. Просто Эйджиро никогда не присылают к Бакуго в кабинет просто так — только этот герой может сообщить подрывнику реально хуевые вещи, другие просто не осмеливаются. Красноволосый чуть ли не с ноги открывает дверь и заваливается внутрь. Лицо у него не совсем радостное — скорее усталое и заебанное, но, нет, ни в коем случае не радостное. У Бакуго, кажется, дергается левая половина лица, когда напарник кидает на стеклянный стол папку с делом, и в глаза кислотным осадком въедаются два алых слова — имя и фамилия. — Бакуго, она сно... — Да в пизду, — в сердцах отвечает Кацуки, встает и одним точным микровзрывом поджигает небольшую папку с бумагами. — Веди. Что на этот раз? — Да черт ее знает, — выходит из кабинета героя номер два Киришима, поспевая за широкой спиной блондина. И говорить не надо, куда идти — Бакуго за последние полгода раз двести по одному и тому же пути ходил. — Денки с боем привел. Она превратила в пепел сорок восемь полицейских и подожгла руку Каминари. Ебанутая. Кацуки прикусывает язык и шипит «нет, сука, только не снова!». Бакуго устало трет глаза, развалившись на стуле напротив камеры. От пленницы его разделяет толстое стекло, и он тихо шепчет «еб твою мать, опять!», когда Тодороки улыбается и оттягивает бинты, показывая подтянутую грудь. — Давно не виделись, Бакуго Кацуки-тян! «Тяночка» злобно скрипит зубами и думает «пошла в пизду, чертова дура!»; думает «сука»; думает «тебя бы в утиль сдать, грязное животное!»; думает... — Оденься, Тодороки, — брезгливо бросает Кацуки. Эта чокнутая ничего, кроме своих грязных бинтов, не предпочитает видеть на своем теле. Бакуго мысленно отмечает, что на ее руке, чуть выше предплечья, свежая засохшая корка крови. — Не позорься. Шото хихикает и опускает ленту бинтов с характерным шлепком. Грудь жмется из-за тесноты и приподнимается. Бакуго думает «сука». — Кацуки-чан, но ты любишь, когда я... — Оденься. Тодороки улыбается, глаза ее, один из которых прикрыт длинными локонами ярко-бордовых волос, блестят, как у сумасшедшей. Хотя почему «как»... Девушка приподнимает руки и звенит толстыми наручниками, намекая, что кроме них и этих бинтов у нее ничего и нет. — Либо так, либо я разденусь полностью и засуну в себя... — Фу, — морщится Кацуки, зевает и складывает руки под грудью. На ладонях скапливается пот, и Бакуго хочет переебать всех и каждого в радиусе этого ебаного агентства. Начнет с Шото, пожалуй. — Просто прикройся и не выставляй это напоказ. Я не клиент, хоть ты и похожа на шлюху. — На первоклассную? — Просто на шлюху, — фырчит блондин и подается вперед, когда Шото «обиженно» поджимает губы, а потом хохочет, и звук этот отбивается от стенок камеры. — Думаю, ты сама прекрасно понимаешь, почему ты здесь. Тодороки качает головой и складывает руки под грудью. Левая ладонь покрыта засохшей кровью и ожогами, а правая вся в маленьких белых шрамах. Стальные наручники блокируют чужие силы, и это, наверное, единственная причина, почему Бакуго сидит с неразъебанной головой. — Мне стало холодно, и я решила погреться... — В центре города, в середине рабочего дня, и увалила нахуй почти весь отряд, при этом чуть не подпалив Денки? — шипит Бакуго, вставая. — Денки, Тодороки. Помнишь Каминари? Серый видимый глаз огненно-ледяной принцессы воспаляется с новой силой, и Тодороки скалится. Не улыбается, а скалится, будто перед ней не Бакуго, а кусок мяса. В принципе, Кацуки — и есть кусок мяса. Только лучше к нему не подходить — маленькая бомбежка в его ладонях способна расхуярить небоскреб с нескольких залпов. Шото облизывает губы, и Бакуго в первый раз не по себе. В первый, мать его, раз, а до этого было больше сотни «да похуй» — «как она, блять, сбежала?». — Этот уебок захотел добить меня разрядом, Бакуго-тян, — плачется она герою, и ее сжатая грудь тяжело вздымается под грязными бинтами. Бакуго бьет озноб. — Добить меня, меня, маленькую девочку! Бакуго думает «маленькая девочка не может быть такой сукой и бесстыжей тварью»; думает «тебя хуй кто добьет, шлюха»; думает «еби отсюда быстрее»; думает... — Я буду рад, если тебя добьют, — шипит Бакуго, и Тодороки сводит ноги уже, и грязные ленты тянутся за ней. — Но тебя некому добивать, потому что ты поджаришь его быстрее, чем кто-либо успеет моргнуть. Тодороки удивленно открывает рот с обкусанными губами и сжимает кулачки. Дура. Ебаная дура, психопатка. — Кацуки Бакуго-чан признал мою силу! «Я признал ее давно, Тодороки», душит себя блондин и садится обратно. Смотрит на часы — до того, как Шото сбежит нахуй из этой конторы, до верху наполненной героями разных классов, не больше семи часов. — Тебя пора либо в утиль, либо вернуться ко мне. — Тебе пора либо трахнуть меня, либо захлебнуться в этих мечтах, — Тодороки улыбается, скрипит контролирующими наручниками и показывает уходящему подрывнику фак. — Это наша сто сорок шестая встреча, и я ее не забуду, дорогой! Бакуго рычит. Он думает «блять, заткнись!»; думает «лучше бы ты исчезла через семь секунд, а не часов!»; думает «лучше бы ты исчезла и не появлялась в моей жизни»; думает... Женский истеричный смех разносится по камере, но Бакуго все еще думает, что делать потом. Бакуго смеется в поцелуй и как-то несмело оглаживает чужие манящие бедра. Одаренная рядом вздрагивает и обвивает его шею руками. — Ты не можешь любить меня так сильно, — смеется Кацуки, но Шото обижается. — Могу, — она зачесывает свои волосы и, отталкивая жениха, встает с помятой постели. Пора. — Не могу остановиться, когда ты рядом. Это больше, чем любовь, Кацуки. А потом она не приходит с задания — ни живой, ни мертвой. Просто исчезает. Исчезает и мир Кацуки, а потом через два месяца пустых поисков и пьяных ночей на пороге кабинета появляется Киришима. Неловко жмется. «Бакуго, она...». — ...там. «Ебанутая», думает Кацуки, умирая. Перед ним сидит истерзанная Тодороки Шото и явно кайфует от всего происходящего — разъебала пол торгового центра, убив тридцать восемь детей, и заливается заразительным смехом. «Твою мать», думает Кацуки, умирая. У Тодороки больше ожогов — не только лицо. Ее левое бедро, левая часть живота, левая рука — они все темно-коричневые и покрыты грязно-кровавой коркой. Шото смеется. «Сука», думает подрывник, умирая. Волосы Тодороки не в порядке — правая белая часть под каре, а красные полностью закрывают шрам. Она говорит о том, что «я плохо себя вела, и мамочка, этот бесполезный кусок мяса, оставила мне подарок». «Но он мне не нравится», добавляет она чуть позже. Кацуки больше в тот день не думает, но умирает до сих пор. Тодороки Шото помнит всех и вся, но считает, что ее путь — это вступить в Лигу Злодеев и быть ближе к Тойе. Тодороки Шото не сошла с ума, и она говорит об этом всем. Тодороки Шото взята под чертов контроль какого-то темного «героя», и Бакуго уверен, что она хочет спасения. В центре творится полная хуйня — огонь направо и налево, и глаза жжет угарный газ. Где-то в венце этого пиздеца слышится Тодороки-младшая — потрясающе, для новой хуйни ей потребовалось только шесть двадцать пять, чтоб сбежать, и три дня, чтоб напасть на центр Токио. Все горит. Кацуки видит, что Шото напрочь сошла с ума — ее левая сторона не то что горит, а, блять, адским пламенем пылает, и никто не собирается ее охлаждать. — Дура, блять, ты сгоришь! — орет Кацуки. В приемнике что-то пытается орать Киришима, но от фантастической жары техника моментально ломается. — Используй лед! Лед! — Кацуки-тяяяяян! — хохочет Тодороки, и кожа с ее голени плавится. Пахнет жареным и кровью. — Кацуки-тяяяяян пришел меня спасти! Бакуго думает «блять, лед, используй лед!»; думает «это последний раз, в следующий ты будешь сидеть у меня дома на цепи»; думает «сука, вернись ко мне, и я снова осчастливю тебя!»; думает... Раздается взрыв, и Шото замирает. Пламя переходит на правую сторону, и крошечные корки льда плавятся. Вода не капает — немедля испаряется. У Тодороки чистый взгляд и добрая улыбка, потому что теперь это она. Кацуки перестает думать, но до сих пор умирает. Он читает по губам сгорающей Шото «прости меня, Кацуки»; читает «я больше не вынесу»; читает «я тебя лю...»; читает... Тодороки сгорает в собственной силе, в конце концов сумев обрести себя обратно. У нее радостная, совсем не чокнутая улыбка на истерзанных окровавленных губах, и Бакуго не понимает, почему сука-жизнь так несправедлива — поцеловать бы ее в последний раз. Через четыре часа террор смогут утихомирить. Убиты двадцать гражданских, сорок пять полицейских и один малоизвестный герой. Все поздравят Бакуго с утилизацией чуть ли не сильнейшей злодейки, а Киришима подойдет сзади, сожмет плечо и скажет «крепись, мужик». Бакуго больше никогда не думает об этом, но он все еще умирает. У него есть боль, несколько сотен фотографий вместе с любимой невестой и оставшееся от нее кольцо. У Тодороки — забытые чувства, душа нараспашку и любовь, которую не остановил даже огонь.