Der Doppelganger

— Тебе не стать моим господином, — ответил эльф; ответил кротко, без заносчивости, как будто бы констатируя очевидное. Кажется, даже улыбнулся бы, но недавнее унижение и разбитый угол рта мешали ему сделать это. Тем невыносимее Люциусу было смотреть на его лицо. Он попросту не выносил его и в то же время желал видеть снова и снова: сперва приказал увести, но из опасения в том, что домовые эльфы не справятся со своим очевидно более высоким и сильным собратом, позвал пару егерей из числа тех, что бесконечно отирались в парке за оградой его владений и приказал отвести его в камеру в подвале мэнора, а потом наконец, вообразив, что те ровно так же воспользуются его беспомощностью, сам неслышно проследовал за ними под чарами невидимости и вслушался в творящееся за дверями. Эльф молчал, будто его и не было, зато те двое сопели и без конца бряцали чем-то, как стая дикобразов, долго переругивались, когда один хотел уйти, заперев лишь дверь, а второй долго колебался, вызывая злость первого, не привязать ли пленника. — Он не велел связывать его. — Велел, ты что, оглох? — Да ты что? И чем? Кусочком этой веревки? — Здесь есть цепь, и длинная. Привязывай, и уйдем. Люциус вздохнул. Как всегда, думал обо всех хуже, чем они есть, а парни на деле просто хотели выслужиться перед ним. Как глупо. Он поднялся наверх, в кои-то веки расплатился честно парой монет и со спокойной душой отправился в замок Хогвартс, чтобы преподнести темному Лорду единое Кольцо. Теперь его гнев он перенесет легко, и все его выпады против него, и, может, даже Круцио, и когда будет лежать на полу, глотая слёзы и кровь из точно так же разбитых губ, и радоваться тому, что вечером увидит его. Своё сокровище. Блаженное состояние его не укрылось даже от такого холодного к чужим чувствам существа, как лорд Волдеморт. — Какой-то ты подозрительно довольный сегодня. Ты привез оттуда с собой ещё что-то? Признайся, или сделаешь себе хуже! Люциус помотал головой с не сходящей с лица улыбкой. — Лишь эльфа, мой господин. — А помимо домашних зверюшек? А? Он потянул к нему когтистую сильную руку и ровно так же, как он сам полчаса назад, подтянул его к себе зашиворот, схватил за волосы, оборачивая их вокруг ладони, чтобы заставить открыто взглянуть себе в лицо и увидеть испуганный его взгляд: — Ты не лжешь мне? Но бледные голубовато-серые глаза были затуманены тем же, чем и всегда, — страхом, и он испуганно облизывал губы и вздрагивал, как и всегда, когда сильно его боялся. — Кажется, нет, — заключил Волдеморт скорее для самого себя, чем для него, и отшвырнул от себя. Это было хорошо, это было славно — что Тёмный Лорд решил, что эльф — недостойная внимания чушь. Теперь можно было не прятать его подальше и не бояться. Строго говоря, это была одержимость, и он и сам бы себе трезво не отчитался, к чему была эта авантюра: вечное спокойствие он бросил ради нескольких самоцветов, серебра, от которого у Малфоев и без того ломились кладовые, и... И главного. И эльфа. Надо думать, что тот его теперь ненавидит; но Люциус обладал достаточно толстой шкурой для того, чтобы не обращать внимания. Может быть, он вообще плохо понимал, что такое любовь, да и не согласился бы он назвать свои ощущения именно так. Безумие и желание обладать — с этим бы он согласился; но было и кое-что ещё, чего он, возможно, и сам не подозревал в себе. Домой Люциус вернулся так быстро, как только смог. Жены где-то не было, да он и не думал о ней. Наспех проглотил ужин и спустился вниз, дрожащей рукой нашаривая ключ. И даже открывая камеру, он боялся. Что, если сейчас окажется пусто внутри? Если тот умеет проходить сквозь стены, как и его домовые слуги? Если он не увидит его больше? Он распахнул дверь... Долгий выдох. Эльф был на месте. Даже больше того — он лежал устало, раскинувшись на плоской сколоченной из досок скамье, и его одежды покрывали ее и спускались на пол. Светлые глаза были широко открыты, но вслед за вторжением Люциуса не последовало ни малейшей реакции. Опустевший взгляд вверх — и всё. Он стоял какое-то время над ним темной тенью и наблюдал напряженно: эльф, конечно, не лежал как мраморное изваяние. Грудь мерно поднималась и опускалась, зрачки двигались, точно он переводил взгляд с одной видной его внутреннему взору картины на другую, пару раз он даже моргнул — не больше. Люциус ещё не знал, что эльфы могут спать с открытыми глазами и испугался; он коснулся его, сперва осторожно, затем смелее, потом опустился рядом с ним на колени, встряхивая его за плечи, — и только тогда тот вздохнул глубоко и вышел из забытья, но почти сразу отвернулся. — Очнись, очнись. Скажи что-нибудь. Скажи мне, о, прошу... — Я, кажется, не давал обета молчания. Отпусти меня. — Нет! Не могу. Люциус вглядывался в его лицо, пытаясь прочитать эмоции, но все было тщетно: он был не слишком сведущ в это, а Трандуил умел прятать чувства поглубже. Но главным и основным чувством эльфа сейчас, конечно, была тошнота. Отвращение к себе и ко всему, что сотворил с ним этот маг. Он непременно кинулся бы на него с мечом, если бы этот меч у него был, — только чтобы отомстить. Бешеный рывок, который не сдержала даже цепь, к которой он был пристегнут, — и Люциус распластался по полу, ощущая, как эльф с огромной силой встряхивает его, и затылок больно бьется о каменный пол. Твердые и прохладные ладони смыкались на его шее, мешая дышать. Люциус хрипел. Перед глазами все потемнело, и одно осталось — сияющий светлый ореол волос Трандуила. Голос его был суров. Вот о чём он просил его: — Верни меня назад, маг. Верни, или я лишу тебя жизни прямо здесь. — Лучше тогда лиши. Я не смогу без тебя. Он откинул голову дальше, открывая горло сильнее и больше не перехватывая руки эльфа своими. Он готов был принять свою смерть, тем более, когда он собиралась принять столь прекрасный сияющий облик. Эльф оставался неумолим. — У тебя уже был шанс провести жизнь рядом со мной. Жаль, что ты все испортил. Печально быть тобой. Он даже отнял руки от его шеи и тоже сел рядом, возвышаясь над ним и поглядывая свысока. Люциус, хоть и понял, что отпущен, не поднимался. — Останься! — он готов был зарыдать, и голос и правда сорвался на всхлипы. — Я сам ненавижу себя. В твоих владениях я чувствовал себя жалким и никчемным. Теперь я понял, что от своего характера не сбежать, что если ты таков — ты таков везде. Но только наблюдая за тобой. я вижу, куда стремиться. Ты — не просто моё отражение; ты — моя звезда. — Но звезда должна сиять издали, разве нет? — Трандуил даже легонько улыбнулся, говоря это. — Ты уйдешь, а я вернусь. Лягу в ванную и покончу с собой. Вода станет красна от крови. А может быть, выпью разом весь флакон белладонны. Нет, не выйдет. Меня стошнит. Но его угрозы и попытки шантажа остались без снисхождения. Эльф поднялся; заставил встать и его. — Идём. Где твоё зеркало, маг? — Постой. Люциус ухватился за него; тот было брезгливо сбросил его руки, но все-таки позволил обнять себя за подол своих длинных одежд. — Я понимаю, что ни на что не могу рассчитывать. На чувства я и не надеюсь. Я ненавижу сам себя, как уже говорил. Я гляжусь в твое лицо, как в себя, и думаю бесконечно, что мог бы стать таким же сильным, уверенным и властным, тем, кого нельзя унизить ничем и никогда. — Ты красиво говоришь, но душа твоя вся сгнила. — Не до конца, о, поверь, у меня остались чистые желания. Я хотел сделать тебя рабом, выпускал бы раз в неделю к себе в постель — но теперь понял, что не буду. Верно, это ты и твои чары заставляют меня отказаться от прежнего. А может, я вижу себя в тебе, и думаю о том, что я, стань королем, был бы милостив и любим всеми, и позволял бы всё, чтобы меня любили ещё сильнее... Я не стану держать тебя взаперти, да и ты не вынесешь этого. И всё же я не могу отпустить тебя. Это нелегко. Перед тем, как ты покинешь меня... Могу я попросить об одном? С этими словами Люциус взял его ладонь в свои и снова поцеловал, заглядывая ему в лицо снова: — О последней близости. Тот отнял руку с холодным "Ты омерзителен", — не оскорблением даже, а констатацией факта. И восхищение Люциуса вызывало уже само то, что он не боялся разозлить его и не хотел угодничать бесконечно, как он сам, тёмный его двойник. — Привыкший получать все, что видишь, легко и просто, знай, что не все сокровища мира принадлежат тебе. — Тогда я возьму их силой, как уже брал один раз. — Ты двуличен и потому отвратителен сам себе. — Да! Что толку стараться, когда все испорчено и ничего не вернуть? Трандуил нагнулся. В этот краткий миг ему и впрямь стало жаль его. Маг казался сумасшедшим и одержимым. Пожалуй, ему за свою долгую жизнь приходилось встречать множество магов как из числа майар, так и среди людей, и некоторые из них были мудры и добры, другие — жестоки и двуличны, но Люциуса он не мог бы с твердостью отнести ни к одной из этих категорий. Он был сейчас в полном праве покинуть его и забыть навеки — но как ещё указать магу верный путь, как не снисхождением? Тем же самым, о котором они говорили недавно. Он нагнулся к нему и положил руки на его плечи. — У меня будут два условия. Первое: позволяю тебе это в последний раз — но потом уйду. Второе: помни, как ты хотел быть лучше. И будь тверже, когда в тебе будут говорить гордость, зависть или гнев. Эльф смотрел в его лицо. Улыбка была испуганная, с печатью застаревшей жестокости и привычки к тому, чтобы вести себя когда — подло, а когда — властно; но дурного было в ней всё же меньше, чем обрадованно-светлого. — Поднимись. Хорошо. Можешь касаться меня. Люциус вскочил, готовый снова заключить его в объятия — но рука эльфа сдержала его. — Позволишь ли большее? — Сам возьму. Трандуил заправил ему за ухо спутанную тонкую, как паутина в лесу, прядь, и тыльной стороной ладони провел по впавшей щеке от скулы почти до кончика рта. Люциус коснулся его пальцев с поцелуем. И, как ни странно, эльфу в этот момент казалось, что этого человека никто и никогда не любил по-настоящему: так он не верил в его слова. Он целовал его в послушно прикрытые тут же глаза, сам забывал обо всем — даже и о том, как ещё день назад тот предал его, и как ему было больно, и думал только о том, что ничего нет в мире изменчивее людей. Люциус дрожащими пальцами расстегивал все крючки на одежде и готов был отдаться полностью, не боясь ничего хотя бы в этот редкий для него миг. Губы, пахнущие лесом и ягодами, касались других, которые не пахли, и если что-то и можно было уловить в его вкусе, так это гниль, запах падали и гниения — легкий, почти незаметный. И он подчинялся просьбам эльфа отдаться себе так покорно и в то же время естественно, так что впору было поверить его давним словам о том, что в подчинении есть собственная прелесть (хоть Трандуил и не принял бы этого для себя). Тело выгибалось ему навстречу, и Лесной царь брал его с силой, сам забывшись на мгновение и не заботясь ни о боли, ни о стонах, и удерживал Люциуса, когда тот пытался вырваться, нашептывая на ухо: — Тише, тише. Потерпи немного. Люциус послушно прекратил болезненно сжиматься, раскрылся полностью и расслабился под успокаивающими поглаживаниями по спине, и всхлипывал — вряд ли от боли. Трандуил последний раз прижал его к себе с силой, изливаясь в него. Люциус точно так же послушно вылизал его член, бывший недавно внутри себя и готов был, кажется, вылизать его всего. Оба успокоились наконец, лежа бок о бок на постели под балдахином. Расслабленность и тихая горечь наполняла сердца. Эльф встал. — Укажи мне путь назад. Люциус поднял палочку. Гладь зеркала желаний осветилась внутренним дальним светом, точно поднимавшимся из его глубин. Потом стала видна поляна, и трепещущая листва, и пляшущие пятна света; а затем лесной царь поднялся и переступил порог. Люциус долго смотрел ему вдаль. А когда очнулся, то понял, что золотисто-зеленую мантию путает с пятнами зелени и травы, а эльф уже давно скрылся меж ветвей. И отныне, когда жизнь становилась такой невыносимой, что он желал уйти из неё, то зеркало показывало ему все то же: густой старый лес и серую высокую тень в высокой короне. И тогда он вспоминал свое обещание оставаться твердым на пути к свету.