Der Doppelganger

Так маг остался в царстве эльфов. Нельзя сказать, чтобы его здесь особенно полюбили, но отношение эльфов было ровным и дружественным к любым созданиям, и они считали, что раз уж их царь приютил у себя этого странного человека, так тому и быть. Что касается самого Люциуса, то он был точно под гипнозом, и изредка лишь мелькал в его памяти страх того, что за секунду времени, проведенную здесь, по ту сторону мира, откуда он пришел сюда, проходит не меньше года, и если он однажды и осмелится вернуться назад, то вряд ли найдет кого-то знакомого живым. Но и в этом он не был слишком сильно уверен. Но, как и любой человек в плену у эльфов, чувствовал он странную и безотчетную тоску по покинутому им дому, по жене, по сыну, по всему укладу жизни, по утреннему кофе, наконец. Раньше он считал, что никогда не будет грустить о том, что покинул и от чего отказался, считал, что устал бояться и притворяться, — а теперь понял, что не может без этого. Он бродил по аллеям и узким тропинкам прекрасного сада, где никогда не было холода, смерти или зимы, вглядывался в диковинные цветы, слышал отдаленный грустный мотив, зовущий его куда-то. А Лесной царь если и являлся ему, то редко, все с той же странной улыбкой допуская его до себя, позволяя целовать руку или край одежд, прекрасный, но никогда не принадлежащий ему безраздельно, и это терзало душу Люциуса даже сильнее, чем невозможность увидеть лица близких. Если бы только знать, куда подевалась палочка! Невзначай Люциусу вспомнилось вдруг искаженное гневом лицо Волдеморта в тот миг, когда он увидел схлопывающийся, сворачивающийся в мельчайшую черную точку портал. Интересно, что должно будет произойти, чтобы тот смилостивился? Несметные богатства, золото и самоцветы вряд ли впечатлят его. Темный Лорд любил вещи, наделяющие их обладателя властью над другими. И однажды судьба дала Люциусу Малфою шанс, когда однажды эльфы пленили отряд из нескольких гномов. Гномы не представляли собой ни малейшего интереса для него, если бы среди них не оказался один, которому удалось сбежать, и у которого Люциус обнаружил кольцо. Совсем простое, без украшений и дорогих камней, тонкое, золотое... Заставляющее исчезать того, кто наденет его на палец. И он оставил его себе, подчиняясь тому же безотчетному, но сильному желанию, которому подчинялись все прежние владельцы кольца. Тогда он сразу подумал, что лорд Волдеморт будет рад разобраться с этой загадкой. Проблемой было только одно: как явиться к нему обратно и не услышать "Авада Кедавра!" в лоб с порога. Но он думал, что сможет с этим разобраться. В этот момент он понял, что уже давно мечтает о возвращении. Не то чтобы он сомневался в том, что царь эльфов отпустит его от себя (он знал, что нет). И он не собирался сбегать от него, о нет. Он собирался забрать его с собой. Чтобы восполнить все те редкие моменты, когда они были близки и когда это вновь и вновь приносило Люциусу Малфою очередное унижение, напоминая, кто он и чем отличается от сияющего совершенства и вечной юности, от того, кто с тихим смехом спрашивал, не поможет ли он ему расслабиться после долгого похода в степь, от того, кто ставит его перед собой на колени, заставляя проверять глубину собственного горла и длину его достоинства, от того, кто смотрел на него сверху вниз, не забывая напоминать, что он находится на своем месте и хорош в этой роли, как ни в какой другой. И однажды Люциус Малфой понял, что можно сколько угодно прятаться от Темного Лорда, но нельзя убежать от самого себя. В этот момент он смотрел на Трандуила, не отрывая глаз. Идеальный. До сих пор он думал, что связан чарами вейлы. Если царь эльфов и владел магией, то совершенно иного порядка: он умел околдовывать, — и Люциусу Малфою казалось, что стоит только расслабиться и забыться в его объятиях окончательно, как он потеряет все, а эльф обернется диким зверем, вонзит мелкие острые зубы ему в горло, чтобы насытиться его кровью. И всё же как бы ценно было заполучить этого зверя себе. Хищного, опасного, зверя-прорицателя, читающего в душах людей. Таким он бы дорожил. Ладонь эльфа скользнула ему под одежду, раздвигая полы мятой порванной давно сорочки, и легла на грудь: никакой ласки, только одна лишь близость, желание коснуться его кожи, ощутить биение сердца. Это было приятно, хоть Люциусу и казалось, что эльф прячет за этим совершенно иное отношение. — Ты говорил, я жалкий для тебя. Трандуил повернулся к нему, наугад протянул другую руку в сторону и указал ему на стебель длинного и высокого цветка. — Ах, как много в тебе уязвленного самолюбия, Люциус Малфой. Взгляни! — Что там? Нарцисс? — фыркнул он. Самоирония удавалась ему плохо. — Лилия в моем саду, которая начала увядать, не становится недостойной того, чтобы я касался ее. И я люблю этот цветок не менее других. — Я смертен. Мне надлежит угаснуть, а ты останешься вечно молод. — Ты страдаешь из-за этого? — Да. Я хотел бы оставить тебя рядом с собой. Там, в своем мире. По крайней мере, пока я жив. — Какая участь меня бы постигла? Твоей вещи? — не без иронии улыбнулся эльф. — Не говори так! — Люциус приподнялся и притянул его к себе, прижимая и не давая вырваться, и объятья его казались крепкими до болезненного, но Трандуил решил недолго потерпеть: ему казалось, что человек этот не способен на долгие вспышки чувств. — Ты был бы моей главной драгоценностью. Хотя, безусловно, тебя пришлось бы кое-чему обучить... Ведь наш мир не похож на ваш. И я привык к тому, что эльфы — наши слуги. — Слуги? Но как? Как это произошло? Что мешает им покинуть тебя и более не служить? — Клятва, написанная кровью. Их предки принесли её давним предкам магов, чтобы те заботились о них и защищали от всех прочих. — Что за клятва? "Я, эльф Трандуил, клянусь вечно служить магу Люциусу Малфою и всем его потомкам, и никогда не оставлять его, пока на то не будет его воли"? — Ты угадал, — как-то вкрадчиво улыбаясь, ответил Малфой. — Да? — Да. В этот момент Трандуил ощутил, что чужие руки сжимают его слишком сильно, и сбросить их со своего пояса он не может, и вырваться тоже. Он обернулся к Люциусу. Тот широко улыбался, и улыбка эта была всё той же, жадной. — Удивительно, я признаюсь, что ты сумел почти дословно воспроизвести её, хоть и говорил просто наугад. Осталось последнее — скрепить наш договор подписью. Акцио пергамент! Пока Трандуил отчаянно вырывался, перед его глазами стоял пергамент, на котором перо выцарапывало слова клятвы; Люциус же сжимал его так крепко, точно был сотворен из стали, а не из плоти. Наконец Договор был дописан — и в этот момент палочка, которую Трандуил до сих пор прятал у себя, была извлечена наружу, и Люциус больно перехватил его запястье. Острый тонкий конец палочки уперся ему в запястье и провел по нему, разрезая кожу так, словно в нем пряталось лезвие. — Нет! — Поздно. Первым твоим словом было "Да". — Никогда такого не будет, предатель! — Трандуил все же вырвался и зашипел это ему в лицо. Он готов был порвать ненавистную чертову бумагу, потянулся к ней... В этот миг капля крови сорвалась с его руки и в замахе упала на поверхность листа, растеклась на ней темной красной кляксой. Очевидно, магия сочла это полноценной подписью: Люциус отпустил его в ту же секунду, но лишь потому, что держать его уже не было необходимости. Трандуил понял это не сразу: сперва он готов был кинуться на него, потом понял, что не может сделать ничего: ни выхватить меч, ни кинуться на него, ни даже мысленно пожелать ему наказания и боли, — и все, что чувствовал он сейчас, было самое глубокое сожаление. Отныне договор был заключен.

***

Он ухватил эльфа за длинный светлый хвост, наматывая его на руку, и вообразил, что сейчас протащит его по полу, но ничего не вышло. То ли эльф оказался слишком тяжел (неудивительно, учитывая, что ростом он был даже повыше Люциуса), то ли совершенно обессилел, то ли от испуга уцепился за что-то; затею пришлось бросить, наградив его напоследок пощечиной, после которой тот распластался по полу, путаясь в полах своих длинных серо-зеленых одежд, точно подбитая птица, что пытается взлететь, видя, как приближается к ней неумолимо охотник. Сказать ничего оскорбительного из-за клятвы он, понятно, ничего не мог, но выражение лица и без того прекрасно обрисовывало его состояние: глаза широко распахнуты, рот как-то странно кривился, будто тот готовился зарыдать. Кажется, за те пару лет, что он провел в Эрин Ласгален, Люциус ни разу не видел его не то что рыдающим, а даже опечаленным: так он всегда был ровно радостен и спокоен. Корона давно была сброшена, распалась отдельными ветками, и мелкие цветочки с нее рассыпались по углам, чтобы увянуть в пыли. Предавший однажды предаст во второй раз — но король Трандуил легкомысленно забыл об этом. Он открыл рот и, хватая воздух, как будто дышал им в последний раз (в сущности, так и было) спросил: — Что ты будешь делать теперь? Считаешь, я стану служить тебе? Мой народ отомстит за меня. — А они смогут меня разыскать? — поинтересовался Люциус. — Как же иначе? — Хм, нет. Я заберу тебя к себе. Мне, знаешь, сильно осточертела общая неустроенность вашей жизни. Тебя никто не найдет. Эльф снова потерял дар речи и уставился на него в немом вопросе. — Что? Считаешь, что я заперт в вашем средневековье навеки? О, нет, — тут Люциус даже позволил себе снисходительно рассмеяться, и милостиво пояснил: — Зеркало мне подойдет любое. Я видел одно в твоих покоях: им и воспользуюсь. С этими словами он нагнулся к нему и силой, как не желающую возвращаться в стойло ленивую скотину, попытался сдвинуть с места, а тот никак не поддавался, пока Люциус не произнес заклинание, сотворяя переход в иной мир из зеркального провала. Затем он нагнулся и втащил его за собой, и зеркало утянуло их в свои тёмные глубины. "Малфой-Мэнор... — мысленно умолял он. — Я хочу попасть в Малфой-Мэнор". Что если прошло уже более ста лет и о нём все забыли? Но нет. Ничего не изменилось. Внутреннее убранство осталось тем же, даже, пожалуй, стало чище и аккуратнее, вылизано до блеска: может быть, потому, что теперь весь внутренний круг приближенных Темного Лорда не появлялся здесь и не жил как у себя дома? Было тихо. Пискнул кто-то негромко, и на пороге появилась Тинки, маленький домовой эльф, и округлившимися, размером с два блюдца, глазами смотрела то на хозяина, то на его добычу, не подозревая, наверное, что наблюдает своего сородича. А может быть, догадалась, и от этого пришла в ужас ещё больший. — Ну, что уставилась? — огрызнулся он раздраженно. Она тут же опомнилась, залепетала: — О, такое счастье видеть вас живым, хозяин. Лорд Волдеморт говорил, что вы погибли, но мы не верили. — Где леди Нарцисса? — Она в Лондоне по делам, но вечером обещала вернуться. Я пошлю к ней сову, хозяин? — Не стоит. — Приготовить комнату вашему гостю? — Ровно такую же, как у тебя самой, — расхохотался он. — Нет! Погоди. Никакой не надо. Убирайся. Она по щелчку пальцев исчезла, не забыв почтительно поклониться напоследок. Люциус нагнулся к Трандуилу, смотря на него. Походило на то, что он перенес путешествие тяжело, и он будто бы с трудом сдерживал тошноту, и лицо казалось бледным, чуть ли не с зеленоватым оттенком, и ему пришлось хорошенько встряхнуть его зашиворот, чтобы тот пришел в себя. Он нагнулся к нему еще ниже и шепнул на острое ухо, медленно и вкрадчиво: — Ты мог наблюдать, как должен себя вести мой слуга. В нашем мире эльфы созданы для того, чтобы прислуживать нам. Эльф не казался особенно согласным с его словами. Больше того, он казался несгибаемым — Люциус мог это видеть по поджатым губам. Сапфировые глаза с темной каймой метали молнии, рот был гордо сжат. Видимо, царь эльфов не собирался так легко сдаваться, и маг поспешил максимально убедительно донести до него основную мысль: — Я смогу подчинить тебя себе. Уже смог. Не отрицай. Ты — мой слуга, просто очень плохой. Очень непокорный. Но я научу тебя, как служить мне. Эльф вдруг в голос рассмеялся — мелодично, негромко — и тем более диким это показалось Малфою. Люциус засомневался на секунду. Он все еще кажется смешным и неубедительным? Ничего, сейчас он сгонит с него этот припадок веселья. А может, эльф просто сходит с ума? В любом случае ему следовало залепить еще одну пощечину, чтобы отрезвить; следующим шагом он оттащил его за собой — и тот повиновался против воли, поскольку не мог оторваться от нового господина, когда тот желал увести его с собой, чтобы научить уму-разуму. Он поднялся вдвоем с эльфом наверх, к своей спальне. Пусть там скоро станет грязно. Он не волновался. Он, как любой привыкший к унижениям, привык ко грязи. Оставалось уронить в неё и его царское величество. — Отец? — Драко отступил от их пары на шаг, поочередно переводя взгляд то на материализовавшегося отца, то на пленника очаровывающей, вейловской красоты. Воскрешение Волдеморта в свое время не привело его в такой шок, как то, что Люциус оказался жив. — Я вернулся, — коротко кивнул он, утаскивая за собой эльфа, как вещь. — Но Тёмный Лорд! Он отыщет вас очень скоро! Нужно спрятаться. — Не стоит, милый. У меня есть чем его задобрить. Редкая вещица. Сам сомневаюсь, стоит ли с ним делиться. — Какая? — Драко недоумевающе разглядывал их пару. — Особенная. Приносящая власть над миром. Он будет мне благодарен. — А кто с вами... — О, совсем забыл представить. Эльф Трандуил, наш новый слуга. Он поклялся мне вечно служить. Перед глазами его в этот миг снова мелькнул пергамент в россыпи кровавых капель. — Но я никак не могу привить ему нужную мне покорность, — добавил он. Драко почтительно поклонился, разглядывая пленника своего отца: шикарная добыча. Ровно таких же красивых оленей удавалось его отцу подстрелить в лесах вокруг Мэнора — и в эти моменты он забывал обо всей молве, что звала Люциуса Малфоя подлецом и пособником Волдеморта. Может быть, он не умел властвовать так же хорошо, как приспосабливаться, но охотником был хорошим, не отнять. И в этот раз ему достался главный приз. — Можете позвать меня, когда потребуется моя помощь. Вы позволите наблюдать мне, отец? Люциус задумался ненадолго, а затем согласно кивнул: — Да. Пожалуй. Дубовые двери спальни захлопнулись. Эльф упал на пол, тяжело дыша, словно на шею накинули аркан. Люциус поднял его за подбородок, всмотрелся в полное негодования и оттого еще более привлекательное лицо: — Ты должен слушаться меня, — тогда не будет больно. — А что иначе? Ему каким-то чудом удавалось сохранить спокойный и оттого еще сильнее выводящий Малфоя из себя тон. — Иначе вся твоя жизнь станет чередой мучений. Ты считал, что я создан для унижений, но я покажу тебе, что ты приспособлен для них ничуть не меньше меня. — С этими словами он сбросил с него и без того висевший на одном плече плащ и верхний кафтан, и они устлали пол наподобие дорогого редкого ковра, — а потом вновь обратился к Трандуилу: — Ты видел, что мои слуги-эльфы не носят одежды? Зрелище не слишком приглядное, если не мерзкое. Но ты... Ты — иное дело. От тебя глаз не отвести. По этой причине я буду иногда просить тебя прикрыться. Он стоял перед ним, высокий и стройный, чуть вздрагивая, и напрягся, так что даже самое осторожное касание к коже лишь напугало его ещё сильнее. Люциус огладил его взглядом, затем провел ладонью по гладкой груди, спускаясь к животу, и надеялся встретить мягкую податливость чужой плоти: кожа на ощупь казалась бархатистой, но мышцы под ней оставались напряженными, точно эльф хотел кинуться на него, как лев, и никак не мог. — Теперь ты не на высоте положения, верно? Я так жалел, что никогда не смогу возвыситься до тебя, стать хоть на секунду равным тогда, в твоем чудесном саду, когда был заворожен тобой. Так что, увы, придется уронить тебя к себе. Хочу смотреть в твои небесно-голубые глаза, когда ты будешь на коленях передо мной умолять хоть немного ослабить хватку. — Этого не будет. — Будет, будет, — уверенно пообещал он. — Или нет? Возможно, занятый рот помешает тебе умолять меня... В любом случае, глаза скажут всё. Скажи, у тебя не слишком острые зубы? В любом случае ты не должен причинить ими вред мне. Люциус снова взял его за подбородок, побуждая открыть рот, просунул в него два пальца, а потом добавил к ним третий, смачивая в чужой слюне — и впервые за много времени она не вызывала у него отвращения. Он чувствовал, как губы смыкаются кольцом вокруг его члена, как эльф сдерживает рвотный позыв, и горло его дрожит от этих спазмов. Он видел, как эльф задыхается, а непроизвольные слёзы стекают из уголков глаз, наполняя их блеском, как они оставляют за собой длинные мокрые полоски на его лице. Эльф отстранялся от его члена — но Малфой упорно и раз за разом возвращал его на прежнее место, ухватив за светлые с золотистым слабым отблеском волосы и заставляя приникнуть к себе и взяться за дело лучше. — Горячий и влажный, — заметил он. — Как и в остальных местах, я думаю. Вскоре Люциус ощутил, что ему и самому чересчур жарко, и ещё понял, что дело не может продолжаться слишком долго. Тогда он отстранился, дав возможность Трандуилу отдышаться как следует. Но когда он захотел прикоснуться к нему снова, тот отбросил его руку с неожиданной силой и гневом, сверкнувшим в его глазах. — Зря противишься. Ты похож на неразумное животное, которое пытается избавиться от петли, но тем самым затягивает ее ещё сильнее. Боль может быть страшной. — Страшной? Давай, покажи мне их, две минуты боли. Может, Трандуил и не мог ответить Люциусу силой, но взбесить как следует умел, и сейчас насмешливый и презрительный тон быстро вывел мага из себя. Может быть, Малфой и впрямь не был слишком силен как мужчина (можно было догадаться, наблюдая вечно недовольное лицо его жены), но с лихвой собрался компенсировать это своей жестокостью. Он ударил эльфа наотмашь и притянул к себе. Остатки одежды смягчили удар; затем он за волосы подтащил его обратно наверх, заставляя встать на колени и нагнуться. Два пальца грубо отыскивали отверстие — не затем, чтобы подготовить его к соитию, но чтобы помочь себе. А когда пришла боль — острая и режущая боль, заставившая забыть всё на свете боль, Трандуил почувствовал влажное, но не сразу догадался, что это его собственная кровь. — Больно, — только и выдохнул он. — Твое бессмертие лишь усугубит длительность этой боли — хотя в конечном итоге она зависит лишь от твоего умения смириться. И он продолжил грубо и с силой толкаться в него, не отстраняясь долго еще, с наслаждением слушая вскрики, тихие, сквозь зубы, и стон, сперва сдерживаемый, но потом все более откровенный. Ноги уже не держали его величество, и ему приходилось самому удерживать эльфа на весу. Так что когда он кончил, и его самого наполнила слабость блаженства, оба упали на пол. Эльф лежал, сжавшись и прикрыв глаза, и вслушивался тревожно в дыхание господина. А тот поднялся, но не ушел, захлопнув дверь, а лег рядом, укрыв чем-то тяжелым и согревшим. — Ты не любишь своего господина... Но полюбишь однажды. И тогда ты поймешь, как приятна эта покорность. И больше не будет больно.