За кадром сериала

      В тихий провинциальный городок подъехала деревянная кибитка. Вечер благоухал весенними ароматами, однако возница не ощущал запаха поры любви. Его лицо, выдавало в нём закоренелого дельца, привыкшего делать деньги любым способом. Особенно если способ заработка не вполне законный.       В кибитке послышалось голодное мяуканье.       — Заткнись, бездельник! — зло прикрикнул на кота, возница кибитки. Мяуканье не прекратилось, а скорее даже усилилось, так как кот перебрался поближе к переднему окну.       — Да, замолчи, Проглот, без тебя знаю, что есть хочется! — стоило вознице это сказать, как он ощутил голодное урчание собственного желудка.       «Надо быстрее доставить лисьи шкуры, Гавриилу. Господин Цалелихин, вот кто по достоинству оценит мои труды!»       Кибитка остановилась на площади, недалеко от дома, с вывеской изображавшей меха. Можно было только восхититься талантом художника, у которого хозяин заведения заказал вывеску. Мех на ней, словно колыхался в такт покачивания вывески.       Возница взял тюк за спину и пошёл ко входу. Постучал. Тук-тук, тук-тук и тук-тук-тук. За дверью послышалось шевеление.       — Заходите, заходите! — послышался обрадованный голос.       Возница зашёл. Ему в нос ударил стойкий запах меха, с нотками отпугивающих моль трав. Владелец заведения и по совместительству меховых дел мастер стоял напротив гостя, потрясая огромной меховой шапкой, длинными пейсами, а за очками прогладывал хитрый и лукавый взгляд. Но более всего поразила гостя материя, из которой была сделана мантия мастера. Чёрная, как ночь, бархатная, и кажется своими мелкими ворсинками поглощающая весь падающий на неё свет. И рубашка под мантией прогладывающая на под воротом мантии. Явно шёлк. По всему виду мастера было видно, что он был далёк от прозябания.       — Лисьи шкуры, полный тюк, как обычно, — без лишних предисловий грубо, сказал браконьер. Ему не терпелось поскорее закончить со столь неприятным обрядом обмена, получить свою дюжину серебряников и пойти в ближайшую таверну. Он со вчерашнего дня ничего не ел, да и то, это была крольчатина.       — Ой, вей! — воскликнул Цалелихин. — Товар, таки, кошерный, даже очень. Десять шекелей за тюк.       — Десять серебряников? ДЕСЯТЬ?! — браконьеру сложно было сдержать свой нрав, когда дело било по самому больному, по кошельку.       — Дорогой, мой, побойтесь кары небесной, — улыбка не сошла с лица мастера, но стала очень едкой и кислой. — Вы же должны были слышать за новый указ достопочтенного господина короля, о запрете ловли лис в лесах отмеченных его короной без санкции. Я сильно рискую, принимая товар у вас, вы бы знали чего мне стоит, чтобы бургомистр закрывал на это дело свои глаза!       — А ещё, часть этих шкур, уйдёт за «благодарствую» его любовнице, чтобы инцидент был исчерпан. Потому скажите «спасибо» и берите что дают.       Гость был недоволен. Он уже мысленно держал меховых дел мастера за горло. О, какое наслаждение было бы снять с него самого его чистую белую кожу, сделать из неё перчатки, ремни. Браконьеру, кроме звона монет доставляло удовольствие только одна вещь — умерщвление. Это пьянящие чувство власти над животиной, когда она смотрит на тебя с мольбой. Видеть, как надежда в глазах умирает. Жалобный скулёж. И кровь, алая, горячая, тоненькой струйкой бьёт из надреза.       Обычно, браконьеры предварительно душат пойманных зверей, перед тем, как разделать их. Но этот господин, предпочитал орудовать ножом по живой плоти.       — Спасибо, — процедил браконьер и взял у мастера свои десять серебряников.       Мастер ещё что-то радостно говорил и говорил, но браконьер уже ничего не слышал. Не говоря ни слова, он покинул лавку, сел на место возницы и отстегал пару лошадей так, как бы ему хотелось отхлестать неприятного ему покупателя.       Лишь оказавшись на изрядном отдалении от лавки, браконьер заглянул в кожаный кошель. Ровно десять серебряников, ни на один больше, ни на один меньше.       — Ах-рр, — прорычал от досады он. — Чёрт бы побрал короля! Его и всех его шавок! По какому праву! По какому праву эти леса, эта земля принадлежит королю? Едва ли король даже бывал в тех лесах, но запреты на охоту, ловлю рыбы поступают постоянно.       — Нужно, снова выходить на дело, — проворчал он про себя, слушая скрип когтей Проглота.

***

      В таверне было как всегда шумно и людно. Менестрель играл старую балладу о «Златоволосой красавице»: «О, нежная красавица, Твои златые волосы румянятся, Летают на ветру, Когда я такой влюблённый за тобой наблюдаю поутру!»       Играл юнец паршиво, а пел ещё противнее. Просто удивительно, как можно было бы испорить столь древнюю песню. Но он испортил и был освистан.       — Проваливай, болван! Уходи, Леон!       Юноша раскланялся, словно не понимая, что ему не аплодируют, а освистывают. Сделав третий поклон, он ловко увернулся, от летящей в него куриной кости. А спустя мгновение он юркнул через дверь прочь из трактира.       «Занятный, юноша, — подумал браконьер. — Думаю, стоит обзавестись помошником!»       Допив пинту эля, браконьер покинул таверну. Он намеревался сделать предложение, от которого откажется только трус или дурак.