Социальная эволюция

Очнувшийся на следующее за попойкой утро, Афанасий, голова которого всё ещё раскалывалась от ноющей боли, невольно направился в министерство. Молодой мужчина осознал это, когда ноги сами принесли его на улицу Освободителей. Не узнать 19-й дом на этой улице было невозможно, поскольку Афанасий жил в нем, в квартире номер 84. Министерство, в свою очередь, находилось буквально в пятистах метрах от этого дома и виднелось издалека. Оно, как и весь город в целом выглядело чистым, стерильным, правильным: малейшие изъяны устранялись каждый год при капитальном ремонте, а сотрудники, которые торопились по своим рабочим местам, также выглядели подтянуто, чисто, бодро, но… столь же стерильно, как и округлое здание министерства, при постройке которого использовали преимущественно сталь, стекло и мрамор. Афанасий, впервые за долгие годы вгляделся в эти лица. Ранее, молодой мужчина никогда не позволял себе опаздывать, что лишало его возможности, как сейчас, рассмотреть своих подчинённых со стороны: профессионально-натянутые улыбки выглядели почти естественно, но только спустя пару минут наблюдения, Афанасий осознал, что именно выдаёт этих людей — глаза. Глаза, которые он видел и ранее, многие и больше одного раза, но никогда не со стороны, не с позиции обычного наблюдателя. Чаще всего министр вглядывался в них, ища ответы и рычаги воздействия, напоминая в такие мгновения хищного коршуна, застывшего над жертвой за секунду до стремительного пике. Даже самые крупные и высокие сотрудники невольно сжимались, съёживались под этим властным взглядом, который, казалось, прошивает насквозь до самой души, отчего сам министр казался больше и сильнее, чем был на самом деле. Однако теперь, наблюдая за служащими из тени дерева, что были высажены строго через отведённые градостроительным кодексом 4.5 метра, Афанасий отчётливо понимал, что глаза многих из них не отражают той же улыбки, что светилась на губах. Это выглядело странно, пугающе, неестественно, ведь сам молодой мужчина отнюдь не стремился улыбаться всегда и не планировал делать так, чтобы Службу Свободы и Счастья опасались настолько, что даже не последние люди в министерстве предпочитали всегда поддерживать улыбку, опасаясь, что коллеги заявят о них в ССиС. Лица несчастных опаздывающих более всего напоминали законченный портрет, на котором в последние пятнадцать минут пришлось спешно дорисовывать улыбку. Некоторые из безнадёжно опаздывающих стремились обогнать сотоварищей на выходе из метро, некоторые же смирились и шли уже неспешно, подставляя лицо едва начавшемуся слепому дождю. Здание министерства имело под своим фундаментом интереснейший механизм, состоящий из системы рельс, шарниров и моторов, подпитываемых энергией от генераторов в подвале, которые в свою очередь накапливали её от солнечных батарей, по сути, этими батареями и была выложена вся крыша министерства. Говорят, что до прихода к власти «армии свободной Евразии» город практически всегда был окутан облаками и дождями, а весь остров называли Туманным Альбионом, но теперь всё было как должно: каждую неделю два дождя в понедельник и пятницу, длительностью ровно два часа. Механизм же, который находился под зданием, работал очень просто и в 09:11 разворачивал здание другим входом для опоздавших, в то время как то, что было входом с 07:30 по 09:30 — становилось выходом для ночной смены на параллельную улицу, станция метро на которой увозила их в жилые кварталы для «ночных». «Ночные» сотрудники жили отдельно от «дневных» и получали надбавку в виде премий, но могли пересекаться с ними лишь в выходные среду и воскресенье, в остальные дни отгороженные банально разным распорядком и разными жилыми кварталами. Несмотря на то, что Афанасий знал, что в рамках закона ему, как министру, положен отпуск на три дня в каждом месяце, не считая выходных, он всё равно чувствовал тревогу и смутное желание броситься вслед за опаздывающими на работу, упрашивая контролёра не отмечать его за минутное опоздание, как много лет назад. Вот только не было теперь контролёра, который мог порой сжалиться над бедолагой, Афанасий лично автоматизировал систему, заменив его на бесстрастный Искусственный Интеллект… Всякий, кто систематически опаздывал на работу, теперь заносился в список опоздавших, и те, кто имел более двенадцати опозданий за год, «попадали на стол» к Афанасию, а уже он имел право уволить человека, вновь опуская его на нижние ступени социальной лестницы, пощадить его, сделав строгий выговор и лишив одной трети от зарплаты, либо применить худший вариант и передать его коллегам из ССиС, с заявлением о неблагонадёжности и возможном нарушении Кодекса О Личной Свободе. Наконец, министр усилием воли отвёл взгляд от иссякающего людского потока — Юли в нём не было. Он неспешно поднялся на крыльцо 19-го дома, изображая опьянение сильнее, чем оно было на самом деле, и направился на третий этаж, весело улыбаясь в тех местах, где стояли камеры, а после отворил дверь в свою квартиру. — Я дома! — выдохнул Афанасий то ли сам себе, то ли рыбке в аквариуме, но отозвавшийся ему девичий голос явно не принадлежал рыбке. — Здравствуйте, Афанасий Павлович!