Социальная эволюция

Глухие удары, вскрики, всполохи от электрических дубинок. Сидеть в кладовке было страшно, выглядывать в замочную скважину ещё страшнее, но Кира и Кирилл по очереди пытались рассмотреть, что происходит в главном помещении, при этом задерживая дыхания и молясь, чтобы ни одна половица не скрипнула под их ногами. Они работали в таверне «Волк и волкодав» уже достаточно долго. Разумеется, людям проще называть это место баром, но брат и сестра любили называть это место именно благородной таверной, что навеивало им некое ощущение благородства в простой работе официантов. Хозяин «Волка и волкодава» нашёл маленьких сорванцов, когда им было примерно по 4 года. Вернее, нашёл не он, а его жена, которой зачем-то понадобилась большая картонная коробка из подворотни, что расположена в десятке метров от их подъезда и по сей день. Когда молодая и красивая до одури женщина идёт в подворотню — это выглядит странно, когда из подворотни вылетает она и два кричащих ребёнка — это выглядит ещё хуже, но именно так и приключилось в тот злополучный день. Коробка была добротной и даже не размокала от дождей, что позволяло малышам скрываться в ней от мира, порой воруя еду из мусорных баков и пакетов людей, которые проходили мимо их закутка. Всему приходит конец и коробку попытались похитить, но… не желая, чтобы соседи видели этот позор, женщина быстро впихнула сирот в квартиру вслед за коробкой и, убедившись, что никто вроде бы не заметил, попыталась избавиться от назойливых детей, которые плакали и кричали, требуя назад свой дом. Если спросить женщину сейчас, спустя 13 лет, зачем же ей понадобилась тогда эта коробка — она не смогла бы найти ответ, но терять её она не желала уже из принципа. Наконец, понимая, что избавиться от малышей не выйдет, хозяйка квартиры задала решающий вопрос: — ну, и как вас зовут? Ответ, с угрюмым и насупленным видом дала более бойкая девочка, но буркнула лишь одно слово «никак». Они действительно не помнили ни своих имён, ни родителей, а друг с другом почти не говорили, общаясь исключительно жестами и мимикой. Тут взгляд женщины упал на злосчастную коробку, точнее на ту её часть, где красовалась половина первоначальной наклейки, что гласила «КИР…». Так они получили свои имена, но взамен на еду и место в опустевшей собачьей будке (пёс хозяев ушёл всего за пару недель до появления сирот в квартире) пообещали отработать каждый потраченный на них цент, чем, собственно, и занимались до сих пор. Паника. Крики. Редкие всполохи от срабатывания электрических дубинок… Юля продолжала сидеть на месте, словно приросла к небольшому, деревянному стулу. Люди вокруг неё падали, получая удары, кто-то старался скрыть свои слёзы, а кто-то сбежать через чёрный ход, но и те, и другие делали это в равной степени безуспешно. Сама Юля ввиду своего спокойствия и неподвижности пока не представляла интереса для бригады ССиС, но и её черёд должен был подойти очень скоро. Когда очередная пачка «счастливчиков» отправилась в автомобиль бригады, а на охране дверей осталось лишь по одному «медику», девушке показалось, что дверь в кладовую за барной стойкой немного приоткрылась, словно бы приглашая её войти внутрь лёгким и практически не слышным скрипом. Шансов уйти иначе было немного, а потому… чем не шутят чёрт и бог? *** Драка. Неподобающе для министра личной свободы, верно? А если назвать это актом прилюдного наказания тех, кто не исполняет главный закон свободной Евразии — суть резко изменится. Закон, который гласит, что тот, кто не способен развиваться — не должен и жить. Афанасий любил устраивать шоу. Чем больше пафоса, чем больше смотрит людей — тем лучше! Поэтому молодой министр картинно сбросил пиджак с плеч прямо на землю, демонстрируя отвращение к вещи, которую посмела тронуть чернь. Он сделал вызывающий жест, приглашая оппонента к себе и одновременно разминая затёкшие плечи. Значение этого жеста не знали в высших и средних слоях общества, его понимала только такая чернь, плебеи и «мусор» с точки зрения «нормальных» людей. Провокация сработала на двухметрового верзилу как красная тряпка на быка и он, выдохнув через нос, с характерным гэком и широким замахом атаковал Афанасия. За его плечом послышался шёпот о высоком положении противника, но простодушный громила лишь прорычал, что сперва закопает, а потом разберётся, но это было уже после того, как Афанасий уклонился от его атаки, поднырнув под кулак и театрально остановившись за спиной верзилы. Сам молодой парень не стал бить в спину, демонстрируя своё благородство и превосходство над столь неповоротливым соперником и тут же пожалел об этом, ведь даже сдержав резкий удар верзилы, который был нанесён с разворотом, он всё равно ощутил, что тело напряглось до предела, а здоровяк способен ещё наращивать давление за счёт массы и разницы в росте… Когда «поединок» был окончен, здоровяка, чьи товарищи трусливо затерялись в толпе, увозили ССиСовцы. Точнее, его практически бездыханное тело, жизни в котором оставалось ещё на пару хороших ударов. Афанасий подобрал брошенный пиджак, вытер о его рукав кровь из носу и бросил его снова. Парень снова направился туда, куда шёл изначально — к своему единственному другу. В толпе зевак никто так и не обратил внимание, что белоснежный пиджак, на котором ныне красовалась пара пятен — куда-то пропал. Пропал, чтобы через пару дней появится в качестве главного лота на аукционе чёрного рынка, как свидетельство столкновения черни и знати. Друг Афанасия был весьма интересным человеком. Он пил исключительно алкоголь и газировку, ел всякую дрянь, а читал комиксы, но при этом оставался одним из немногих (если вообще не единственным) людей, советы которых были умнее, чем то, что министр мог посоветовать себе сам. — Она. — кратко сообщил Афанасий, зная, что его скорее всего поймут. Он прошел в квартиру без стеснения, ловко переступая кипы одежды и комиксов, лежащих то тут, то там. — Сам дурак. — нисколько не удивившись ни вторжению, ни словам, ответствовал друг и протянул молодому министру странно булькающий напиток в граненом стакане. Такими стаканами при удачном ударе можно пробить как стеклянный стол, так и пустую голову с равным успехом. — Что это за дрянь? — Виски, коньяк и много-много газировки! — заливистый, почти детский смех человека, обретшего своё счастье в простых вещах, — да ты пей, пей! Они одного поля ягоды, хуже, чем сейчас точно не будет. — Козлина ты, Урий. — пробурчал молодой министр и залпом, чтобы не струсить, выпил неведомый напиток. Его повело почти сразу. Он упал в кресло, чудом не уронив граненый стакан и резко помутневшим взором уставился на друга: — лишь бы бухать. Вообще, друга при рождении назвали Юрием, но из-за путаницы с документами, которые были переведены в кириллицу не слишком удачно, но как и все прочие документы других людей, навсегда — стал Урием. За окном квартиры шёл извечный дождь, что, кажется, шёл ещё в те года, когда Свобург именовался Лондоном, а возможно и раньше. Впрочем, насладиться видами залитых дождём улиц, несчастных прохожих и автомобилей, что отчаянно отмахиваются от кажущихся бесконечными струй дождя своими дворниками, мешал хороший слой грязи прямо на стекле. Сам Урий отшучивался, что эта грязь защищает его от серой стерильности улиц и в целом… Афанасий осознавал, что где-то в глубине души согласен с другом, но другая, большая его часть бунтовала, ведь во многом, это работа всей его жизни. — Да пошёл ты. Иди к чёрту. — тихо и злобно прорычал министр, чувствуя, что уже никогда не сможет так же спокойно войти в этот дом. Он поднялся, отставил стакан и с трудом перебирая ногами, поплёлся на выход, когда… внезапно наступила темнота.