Ожидание (Waiting)

У начала узкой дорожки, ведущей к потрёпанному домику в Коннектикуте, стоит Питер Паркер, совсем один, опираясь о дерево и держа в руке свёрнутую потёртую тетрадь. Он не оборачивается, когда Тони приземляется и отсоединяет костюм. Не оборачивается и тогда, когда он подходит к нему, ошарашенный воспоминаниями, как нашёл здесь Питера несколько месяцев назад, потерянного, с широко распахнутыми глазами, истекающего кровью. Тони ожидает, что Питер продолжит его игнорировать, но в этот раз парень решает идти в наступление. Он резко поворачивается, чтобы взглянуть на Тони, так что тот оказывается не готов к этому — к измождённым чертам его лица, к тёмным кругам под глазами, напоминающим синяки, к выражению, с которым Питер смотрит на Тони, с едва ли не отрепетированным гневом — потому что даже после всего, что было, он не кажется окончательно потерявшим голову, каким ему следовало бы быть. Питер ожидает, что Тони заговорит, но тот молчит, и у него вырывается горький смешок, больше напоминающий насмешку. Он переводит взгляд обратно на дом. — Что ты здесь делаешь, Пит? Судя по всему, Питер обдумывает, стоит ли ему отвечать. Должно быть, любопытство берёт верх, потому что в итоге он произносит: — Вы уже знаете. Тони понимает, что это скорее вопрос, чем утверждение. Но Питер, похоже, не желает спрашивать его о чём-либо. Словно одним-единственным вопросом он даст себе возможность уступить, предоставив Тони больше пространства в своей жизни, чем может себе позволить. Так что Тони отвечает на неозвученный вопрос: — Я нашёл тебя здесь. Здесь ты материализовался, когда вернулся. Выражение Питера неуловимо смягчается, словно волна воздуха пронеслась по нему. — Я не помню этого. — Я и не думал, что ты вспомнишь. Несколько секунд проходят в молчании. Тони вглядывается в лицо Питера, подмечая что-то знакомое. У Питера всегда был своего рода потерянный вид, как у человека, который чаще следовал прихотям вселенной, чем она — его, но никогда прежде он не выглядел так — словно извёл себя до предела. Значит, Стрэндж ошибся. Питер забыл не всё. Взгляд Тони скользит по истрёпанной тетради, зажатой в кулаке Питера. Питер разжимает кулак, позволяя ей развернуться. Тони почти задерживает дыхание, когда парень медленно раскрывает её и показывает содержимое. Это адрес дома, записанный снова и снова, разными чернилами и по-разному торопливым почерком. Питер переворачивает страницу — адрес, выведенный ещё три раза. Его большой палец задевает следующую страницу, он резко захлопывает тетрадь, но Тони успевает увидеть написанное там имя. «Они мертвы в этом мире, не так ли?» Тони старается не думать об этом — об имени на листе, о выражении лица Питера в тот день. — Парень… — Я… я продолжаю записывать этот адрес. Его, и другие вещи. Но по большей части… я просто пишу всё это, и не могу вспомнить, как. — Напряжённость во взгляде, сосредоточенном на домике, выдаёт Питера; несмотря на новые уловки, которым он, очевидно, научился за месяцы своего отсутствия, Тони по-прежнему ощущает глубину испытываемой им боли. — Я словно оставляю себе инструкции... или что-то в этом роде. Тони сдерживается, чтобы не выпустить со свистом воздух, не выдать себя. Но Питер, видимо, знает его слишком хорошо, чтобы не суметь распознать ложь. — В тот день… я сказал вам что-то, да? — спрашивает Питер. — Кое-что. — Чем бы это ни было, это взбесило вас не на шутку. Тони качает головой. — Это не… всё совсем не так. — А как? — спрашивает Питер. Он отворачивается от Тони прежде, чем тот успевает ответить, делает несколько шагов от дома и замирает, словно катушка, свернувшись, не позволяет ему идти дальше. Со смесью боли и гнева он оглядывается на дом, будто он — настоящее, живое существо, зажавшее Питера в кулаке. — Я испугался, — признаётся Тони. — Казалось… казалось, я снова тебя теряю. Питер мгновенно поражён неприкрытостью слов, и не в силах что-то ответить. Он робко стоит на месте, словно в ожидании, что Тони скажет что-то ещё, чтобы смягчить слова, сделать их менее искренними, чем они есть, и взять часть веса на себя. Но Тони молчит, и взгляд Питера опускается обратно на тетрадь. — Думаю, он хочет, чтобы я вошёл. — Так чего же ты ждёшь? Тони кивает головой в сторону двери. Питер колеблется, в глазах по-прежнему немой вопрос, пусть он и слишком упрям, чтобы его озвучить. Тони утвердительно кивает, и только тогда Питер решается пройти вперёд. Тони следует за ним, не отставая. Входная дверь даже не заперта. Питер толкает её, и та распахивается со скрипом, который разносится в утреннем воздухе. Но Питер, видимо, ожидает этого — ощущения ручки в ладони, тяжести двери, звуков, что она издаёт. Тони следует за ним в прихожую, чувствуя себя в зоне чужого затихающего землетрясения. Фотографии Питера с родителями на стенах. Пары обуви, как попало пристроенные у двери: мягкие кожаные туфли, тапочки, кеды с подсветкой. Маркерная доска с педантично распределённым по цветам календарём, установленным на март, дни которого заполнены записями вроде «Аллерголог Питера в 2:30!» или «Ужин с семьёй Холмс». Святилище, нетронутое временем, если не ЩИТом, словно его обитатели исчезли с лица земли. Взгляд Тони оказывается прикован к полу, в горле застрял ком — такое случается время от времени. Он может разгуливать, погружённый в свои мысли, которые оказываются вытеснены той, что преследует его чаще всего: «Я не хочу умирать». — Они не позволили мне вернуться, — голос Питера возвращает его к действительности, к затхлому домику со скрипучими половицами и с его незваными гостями. — После… после смерти моих родителей. Бен и Мэй забрали меня из CPS [1], и… — Питер на секунду стискивает зубы, прежде чем продолжить, будто бы и не обращаясь ни к кому. — Это был самый обычный день, и я больше никогда сюда не возвращался. Он выходит из комнаты раньше, чем Тони успевает отреагировать, минует гостиную, по-прежнему набитую дисками «Disney» и «Power Rangers», проходит мимо кабинета, стены которого обвешаны дипломами, и останавливается в кухне с ярко-жёлтыми приборами, покрытыми слоем пыли. Холодильник выглядит так, будто на него вывернули весь альбом — фотографии маленького Питера, намазанного солнцезащитным кремом на пляже, приглашение на чью-то свадьбу, открытка от Мэй с Беном из Флориды. Детский рисунок в красно-жёлто-синих тонах — Железный человек и Капитан Америка, неумело выведенные цветным карандашом. Тони отрывает от него взгляд, но тяжесть уже успела осесть на его груди. — В другой реальности я не Человек-паук. Голос Питера звучит глухо; он не отводит глаз от тетради, в которой, судя по всему, делались записи. — Думаешь, это то, из-за чего ты вернулся? Бессмысленный вопрос, ведь каждый из них и так знает ответ на него. Питер качает головой. Что-то настолько ошеломляюще, привычно искреннее проступает в его выражении, когда Питер поднимает взгляд, что Тони боится пошевелиться, боится разрушить этот зачаток прежде, чем тот успеет сделать свой первый вдох. — Возможно, — произносит он, — но, думаю, по большей части из-за… из-за Мэй. А ещё из-за Неда, и ЭмДжей, и… На мгновение Тони убеждён, что Питер не скажет этого. Что бы ни происходило между ними, это гнездится в неловких паузах, в напряженном молчании — в моментах, когда ему хочется признать, что они значат друг для друга, и что, по молчаливому принятию Питера, Тони никогда не будет в состоянии сделать. Питер первый нарушает тишину. Он всегда был храбрее. — И вас. Тони следует испытывать что-то помимо страха, который, кажется, пронзает его с двух сторон одновременно: острый, мгновенный страх, что он не будет знать, как себя вести или что сказать, и что это станет очередным из множества случаев, значимых и не очень, когда он подвёл Питера. И другой, скорее напоминающий боль, бремя, что растёт день ото дня после событий с Таносом: страх, что он не сможет признать ничего из этого, не позволив вселенной забрать Питера вновь. — Кроме того, другая вселенная отлично справляется и без Человека-паука, — продолжает Питер, уперев взгляд в пол. — Всё не так уж и отличается. Тони поднимает на него изумлённый взгляд, и внезапно Питера, которого он знает, становится намного больше, чем он ожидал — Питера, каким-то образом одновременно неуверенного и полного надежды, испуганного и стойкого, рассыпающегося на кусочки и в то же время более сильного, чем Тони когда-либо будет. Здесь больше нет места страхам Тони. Не в том случае, если парень собирается продолжать думать о дерьме вроде этого. Так что Тони подаётся вперёд, хлопая Питера по спине, и привлекает его к себе. Сперва он слишком ошеломлён, чтобы пошевелиться, но Тони не отпускает его, следуя инстинкту, который обычно изо всех сил старается игнорировать — и тогда Питер обнимает его в ответ с такой готовностью, с такой охотой, что что-то в груди Тони невольно сжимается. И тогда он говорит это, говорит быстро, потому что это должно быть сказано, и он знает, что вселенная не станет дарить ему шансы и дальше: — Ты ошибаешься. Всё иначе без Человека-паука. Но в особенности без Питера Паркера. Дрожь — подавленный приступ рыданий — пробегает по телу Питера. — Я разнёс всю галактику, чтобы вернуть тебя, парень. И будь это нужно, я сделал бы это снова. В какой-то момент кажется, что Питер перестал дышать, но затем он кивает в его плечо. Тони чувствует, как собственные глаза начинает жечь, и он притягивает парня чуть ближе, и наконец-то — наконец-то — чувствует, как края кошмара начинают отступать. Он не отстраняется раньше, чем это делает Питер. Глаза парня красные, но налиты облегчением; он вытирает их и смотрит на Тони. Он должен попросить у парня прощения. Объяснить, что, как и почему случилось. Но кулак, в котором Питер сжимает свёрнутую тетрадь, в конце концов расслабляется, так же, как уходит часть напряжения из его плеч и настороженность с его лица. Питер не тот, кто нуждается в извинениях или объяснениях. Он парень, которому нужно, чтобы Тони был рядом, парень, которому нужно иметь право отпустить — и в этой реальности, и в другой. Питер кладёт тетрадь на стол, делает шаг назад и, бросив на неё последний взгляд, смотрит на Тони. Тони кивает всего раз. К ним приходит понимание: они покинут это место, но тетрадь останется. По своему обширному опыту Тони знает, что у них, вероятно, не получится оставить всех своих демонов позади. Что вещи, не дающие покоя, никуда не исчезнут, находя всевозможные способы следовать за ними. Пожалуй, этого нельзя избежать, но у них есть она — хрупкая надежда. Негласные обещания. Вес разделённого понимания, которое Тони смог бы определить разве что знанием, что для него это ценнее, чем что-либо другое. — Пойдём, — говорит он, кладя руку на плечо Питера. — Пойдём домой.