Как только дойду до конца

      К концу подходит второй год, а мы все здесь. В этом стебанутом Глэйде.       Продолжают прибывать новички каждый месяц, и все также продовольствие и предметы быта каждую неделю. Движение стен в лабиринте не изменилось. И месяц не может пройти без жертв.       Верю ли я, что мы выберемся?       Нет.       И не начинал. Я просто смирился. Так как у меня нет выбора. Смирился, что умру здесь. Так, как этого хотят Создатели.       Глэйдеры поверили Алби, что я получил перелом, когда вместе с ним убегал от гривера. Минхо поддержал эту историю. И никто больше не задавал вопросов. Когда я решил выяснить у них, почему они скрывают правду, они сказали: для того, чтобы «больше никто не решил, что это единственный выход из лабиринта», так как «ни к чему нам массовые самоубийства». Я принял этот ответ. Он достаточно разумный. Да и меня устраивает, что никто не в курсе. Я не готов ни с кем обсуждать попытку себя убить. И не думаю, что когда-нибудь буду.       Нога заживает долго. И ходить без костыля я смог только в начале этого месяца. До сих пор она побаливает при долгой и большой нагрузке. И я постоянно хромаю. Не могу бегать. Поэтому возвращение в лабиринт в ближайшее время мне не светит. Если вообще светит. Перелом был серьезным, и несмотря на то, что Клинт прекрасно поработал, я не уверен, что он сделал все правильно. Возможно, я навсегда останусь хромым. Но в Глэйде долго никто не живет, так что хромать мне не долго осталось.       И да. Я не хочу возвращаться в лабиринт. Минхо все твердит, что когда нога заживет, я вернусь в строй. Но я не хочу. Не вижу смысла там находиться. Нет, я не говорю ему об этом. Пусть думает, что я верю, что выход можно найти. И, если доживу и перестану хромать, я вернусь к бегунам. Но я не думаю, что там когда-нибудь откроется выход. Этого не будет. Никогда.       Гордон все еще появляется, но очень редко и мельком, как и кошмары — они полностью не ушли, но стали нечастыми гостями. Воспоминания о погибших друзьях все так же приносят боль, но она перестала терзать изнутри, вызывая желание перебить ее физической болью или убить себя.       И я живу дальше.       Под более пристальным надзором Алби и отстойными вопросами о моем самочувствии от Минхо. Иногда хочется заткнуть их, послать куда подальше.       Ведь я поклялся! Чего им еще надо?!       Но я молчу. Они имеют право. Будь я на их месте, я не смог бы расстаться с мыслью, что кто-то из них пытался себя убить и, возможно, до сих пор об этом думает. Это сложно забыть.       Хотел ли я повторить попытку убить себя?       Я думал об этом. Но не больше. Моя клятва отрезала эту возможность. Да и жить стало проще. Боль в груди затупилась. Мои друзья оставались живы, и новых я не заводил. Нет, мне пришлось, как только я встал на ноги, вмешаться в жизнь Глэйда (к счастью, мне удалось выкрутиться из профессии картоведа). Пришлось вновь стать второй рукой вожака. Спасать шнурков от Алби. Решать спорные вопросы. Но я пытался избегать возникновения более глубоких отношений, чем «просто знакомый». Что сложно. Особенно с последним новичком — Чаком. Он самый мелкий в лагере. Невольно хочется взять под защиту этого невинного карапуза. Я его поддержал при прибытии, но старался не вмешиваться лишний раз. Только вот мои попытки избежать общения с ним не работали. Возможно, он чувствовал мое попечительское отношение к нему, а, возможно, никто больше не мог перенести его болтливости, но Чак сам прилипал ко мне с вопросами и просьбами, как мокрый лист. И я не мог отказать. У малого плохо складывались отношения с остальными шанками, да и к тому же он оказался ни к чему непригоден и попал к слоперам. И если бы я от него отмахнулся, он остался бы совсем один. Я готов был выслушать, подсказать что-нибудь, ответить на вопрос, но не более. Я не готов больше привязываться к людям в этом месте…       И не привязывался, пока не появился очередной салага.       Томми.       Этот сумасшедший! Сорвиголова! После прибытия которого, все встало с ног на голову. Черт, он дал мне надежду, хотя порой из-за своей самоотверженной смелости походил на безумца. Он готов был рискнуть жизнью ради незнакомых ему шанков! В нем горел огонь, который давно уже погас во мне, и у остальных, как бы они это ни скрывали. И наивность, идущая параллельно со смелостью и решительностью, каким-то невероятным образом дала мне надежду.       И я пошел за ним.       А у меня был выбор?

Настоящее время

      Пробуждение неприятно. Во рту сухо, привкус отвратителен. Я не открываю глаза. Чувствую чье-то прикосновение к руке. Слышу писк, свое дыхание, сердцебиение, птиц.       Я жив?       Но почему?       Я помню выстрел и…       Тело словно не мое. Я его чувствую, но никак не могу подчинить. Не могу начать двигаться. Открыть глаза.       Лежу так слишком долго. Вроде засыпаю, пока что-то снова не будит меня. В этот раз мне удается открыть глаза. Несколько раз смаргиваю, чтобы зрение сфокусировалось. Белый потолок. Фокус смазывается. Я снова смаргиваю. Смотрю на потолок.       Это не Хомстед.       Где-то вдалеке раздаются голоса, гулкие шаги. Солнце заливает потолок ярким желтовато-красным светом.       Закат?       Я все еще не могу шевелиться. Тело не слушается. Кое-как заставляю себя повернуть голову в сторону окна. Снова теряю четкость зрения. В этот раз приходится смаргивать несколько раз. За окном виднеются верхушки деревьев. Голубое небо. Лучи солнца пробиваются через ярко-зеленую листву.       Деревья?       На подоконник по другую сторону стекла садится птица. Два раза подскакивает. Принимается чистить перья.       Птица…       Где я?       Где Минхо? Алби? Остальные шанки?       Раздается тихий щелчок справа. А за ним:       — Не стоит меня обрывать, щенок! — раздраженный крик Алби.       Я вздрагиваю и оборачиваюсь в сторону звука. На стене огромный экран. На котором Алби. Я. И… Томас. Ракурс странный — сверху, словно с дерева, чуть полубоком.       Алби продолжает что-то нервно кричать, но я не слушаю, не могу свести взгляда с его лица и лица Томаса. Я помню этот момент. Это прибытие Томми.       В разговор вмешиваюсь заэкранный я:       — Остынь, Алби, только хуже делаешь. Не понимаешь разве?       Алби. Он же мертв?       Все перемешалось. Я смотрю на свой разговор с Томасом. Не могу отделаться от мысли, что сейчас я должен быть в Глэйде, приниматься за работу. При этом на краю сознания вспыхивают жуткие воспоминания: смерть Алби, убийство Чака, повешенные трупы в столовой, пекло, шизы… Шизы.       И я тут. Я не знаю, где. Что я здесь делаю? Как здесь оказался? Что произошло? Что правда, что вымысел? И где все?       Надо найти Минхо.       Стараюсь сесть, но мышцы не слушаются. Только с третьей попытки мне удается повернуться на бок. Трубка, тянущаяся от какого-то пакета с жидкостью до моего предплечья, натягивается.       Больно.       Приподнимаю руку. Похоже эта трубка кончается иглой, воткнутой в мою кожу.       До меня доносятся тихие быстрые шаги за дверью. И наконец-то понимаю. Понимаю все. Сердце ускоряет ход.       Это новое Испытание Создателей!       Надо убираться отсюда! Спасать Минхо, Томми и других, и бежать!       Неуклюже хватаю непослушными пальцами иглу и с трудом отдираю ее от себя. Это приносит яркую боль. На месте укола тут же набухает капля крови. Стекает на белое одеяло.       Шаги ближе.       Нет! Двигайся, Ньют!       Срываю с себя прицепившиеся ко мне присосками провода. Аппарат рядом издает пронзительный и непрерывный писк. Этого еще не хватало.       Пытаюсь встать, но добиваюсь только того, что падаю с кровати. Больно ударяюсь о кафельный пол. С трудом встаю на четвереньки. Руки дрожат. Тело не слушается. Голова кружится. Сажусь и жмурюсь, пытаясь избавиться от головокружения и подступающей к горлу тошноты.       Не знаю, что задумали Создатели, но они добились своего. Мне будет трудно сопротивляться. Нет, я совсем не смогу сопротивляться.       Надеюсь с Минхо и Томми все хорошо…       Обвожу комнату взглядом в поисках оружия. Издающий писк аппарат с темным исполосованным монитором, с трубками и проводами. Экран, в котором я и Алби стоим у кровати, с проходящим метаморфозу Беном на ней. Койка. Кресло. И стул! Из него выйдет хорошее оружие. По крайней мере, он достаточно легкий, чтобы его поднять. Только если мне получится встать…       Опираясь руками на постель, пытаюсь подняться. Но единственное чего добиваюсь — жуткой усталости. Перед глазами темнеет. Руки от напряжения еще больше дрожат и ноют. Голова кружится, и тошнота не отступает.       Дверь распахивается, и в комнату влетает четверо человек в белых халатах. Они угрожающе медленно подходят. Я пытаюсь отступить, но меня охватывает ужасная слабость. Я не могу и пальцем двинуть.       Они рядом. Хватают меня за руки. И нет сил дать отпор.       Все. Мне конец.