Как только дойду до конца

      Кожаное кресло под женщиной приятно поскрипывает. Она поднимает голову, и мне удается разглядеть ее. Светлые волосы собраны в аккуратную прическу. Спокойное, практически отстраненное выражение худого лица, и только слегка поджатые губы выдают недовольство. Она сидит ровно, пронзив меня пристальным взглядом ярких карих глаз. Она кажется далеко знакомой, но в моей памяти не всплывает ни одно связанное с ней воспоминание.       — Мы не вмешиваемся, — начинает она, ее голос равнодушен, но все же, кажется, будто она делает усилие, чтобы не выдать эмоции. — Но в этом эксперименте важна каждая Переменная.       Переменная? О чем она? Кто она вообще?       — Вы кто? — вопрос звучит чрезвычайно глупо, что заставляет почувствовать себя неловко, но женщина понимающе кивает.       — Я не могу раскрыть своего имени. Пока. Мое лицо ты тоже забудешь, но мои слова останутся в памяти, и, надеюсь, ты их примешь к сведению.       До меня так и не доходит, что происходит. Оглядываю кабинет, но, как только возвращаю взгляд на женщину, детали интерьера мгновенно теряются в памяти.       — Почему вы не можете сказать свое имя? И почему я забуду? О чем вы вообще говорите?       Она слегка хмурится, видимо, недовольная потоком вопросов.       — У нас нет времени. Необходимо, чтобы ты запомнил: твое время умирать еще не пришло. Переменная не может закончиться сейчас. Еще не время.       Как она может знать, когда мое время умирать? Уж точно не ей решать, если только…       На секунду я задыхаюсь от догадки. Не может быть! Или может?       — Ты… Вы что… Бог?       Женщина впервые выражает эмоции — весело усмехается, только затем в ее глазах проскальзывает печаль. Качает головой. Хочет что-то сказать, но ее прерывает до боли знакомый голос:       — Ньют!       Сердце замирает и ускоряет ход. Оглядываюсь.       Гордон?       Женщина вздрагивает, чуть разворачивается на стуле и смотрит за спину. Недовольно хмурится.       — Ньют! Ты должен… — голос парня прерывается.       Поднимаюсь, все еще пытаясь отыскать в комнате друга. Где он?!       — Гордон!       — Запомни мои слова, — твердо повторяет женщина.       — Гор…! — снова принимаюсь звать друга, но от удивления, не заканчиваю.       Женщина исчезает прямо у меня на глазах! Куда она делась?! Делаю несколько шагов к столу, но и он растворяется в воздухе, а за ним следует вся комната.       — Эй! Давай очнись! — голос Алби доносится словно через толщу воды, пробирается до сознания, вытягивая постепенно в реальность.       Чувствую прикосновение к лицу. Он еще что-то кричит, слышу панику в голосе, а затем ощущаю ужасную боль в ноге, от которой на мгновение забываю как дышать. Открываю глаза. Мне не сразу удается сфокусироваться. Перед глазами все плывет и прыгают черные точки. Алби облегченно выдыхает. Нахожу его смазанный силуэт.       — Алби? — хриплю и морщусь.       Все тело ноет, но боль в ноге забирает все внимание — она невыносима и разгорается при любом движении.       — Я! Чертов ушлепок! — в его тоне нет злости, только плохо скрываемая тревога.       Несколько раз смаргиваю, пока мир не обретает четкость.       Что произошло? Почему так болит нога?       Медленно приподнимаюсь на локтях. Алби тут же поддерживает меня, не сводя с меня встревоженного практически испуганного взгляда. От боли перехватывает дыхание и темнеет в глазах. Делаю несколько глубоких вдохов, дожидаясь, когда боль уляжется, и я смогу увидеть, что причиняет ее.       Через мгновение, мне это удается. Чуть ниже середины неестественно выгнувшейся лодыжки зияет рана из которой выглядывает белый рваный обломок кости. С удивительной холодностью отмечаю, что крови необычайно мало для такого перелома. А может, так должно быть?       — Надо выбираться из лабиринта пока не поздно, — как можно спокойнее выдает Алби. — Нам повезло, что ты далеко не удрал.       Удрал? Мне так и не удается вспомнить, что я здесь делаю. Что произошло?       — Что случилось?       Парень удивленно поднимает брови, в глазах проскальзывает злость. На меня…       — Не помнишь? «Я хочу сделать это сам, не дожидаясь, когда Создатели сделают это за меня,» — раздраженно передразнивает мой голос.       И я все вспоминаю.       Все-таки не получилось…       И я не знаю, что именно чувствую по этому поводу, так как, кроме боли, ни о чем другом думать не могу.       — Так, сейчас будет неприятно, — все еще не скрывая раздражения, кидает Алби и, просунув одну руку под мою спину, а вторую под колени, медленно берет меня на руки.       От вспыхнувшей боли я невольно вскрикиваю, не замечаю, как вцепляюсь в плечо друга. Он поднимается и идет. Хочется возразить, попросить поставить меня, но от каждого его движения боль разгорается с новой силой, и мне остается только сжать зубы.       — Повезло, что ты морил себя голодом — легкий, как Чучело Создателей, — бормочет друг без былой злости. Боль продолжает пылать, я зажмуриваюсь, пытаясь отвлечься, но не выходит. — Потерпи, шанк, немного идти.       От непрекращаемой боли тошнит. Упираюсь лбом в плечо друга, принимаюсь считать.       Раз, два, три…       Он что-то говорит, но слова теряются, не достигают сознания.       Девять, десять, одиннадцать…       — Ньют! — Алби толкает меня плечом в лоб. Открываю глаза, — Мы пришли, сейчас в Хомстеде тебя подлатаем.       Со стороны лагеря слышу встревоженные выкрики, но не обращаю на них внимания, снова закрываю глаза и упираюсь в плечо друга. Продолжаю счет.       Пятьдесят один, пятьдесят два, пятьдесят три…       — Что с ним?! — различаю голос Клинта.       Мы уже у лачуги?       — Упал, — встревоженно выпаливает Алби.       Почему врет?       Он боком протискивается в узкий проход Хомстеда, медленно поднимается на второй этаж и проходит в маленькую комнатку обустроенную как палата.       — Положи на кровать, — командует Клинт, подхватывает мои ноги, чтобы уложить прямо, принося мне очередную вспышку боли.       Смотрю на куратора медаков. Кажись, он недалек от паники… А справится ли он с открытым переломом?       — Клинт! Ты чего замер?! — рычит вождь, видимо, тоже заметив страх парня.       — Я думаю, надо вправить, но я не делал… не умею.       Я невольно усмехаюсь. Ну конечно не умеет! Но эта боль…       — Просто сделай что-нибудь… — еле слышно хрипло шепчу.       Медак с секунду смотрит мне прямо в глаза, затем взяв себя в руки, командует:       — Алби, найди всех медаков, они могут пригодиться!       Вождь беспрекословно вылетает из комнаты. Клинт достает из шкафчика шприц и прозрачную склянку, высыпывает на руку и протягивает мне три таблетки:       — Боль полностью не уберут, но тебе станет легче.       Ну хоть что-то…       Закидываю таблетки в рот и запиваю протянутой парнем водой. Он принимается вкалывать содержимое шприца в кожу вокруг раны. Как только заканчивает, в комнату врываются Алби с еще тремя медаками, а за ними в дверях останавливается взъерошенный, напуганный Минхо.       Черт! Лучше пусть уйдет!       Но уже поздно, взяв себя в руки, друг заходит.       — Будет чертовски больно, Ньют, — предупреждает Клинт. Вынимает из-под моей головы подушку и просит одного из медаков держать меня за голову.       Как будто я ужаленный…       Значит надо ждать реально «чертовской боли». Невольно напрягаюсь. Перед глазами деревянный потолок и лицо обеспокоенного медака. А я его даже не знаю… Как его зовут? Надо будет выяснить…       Кто-то хватает меня за руки и ноги — раненую крепко держат выше колена. Снова в поле зрения появляется Клинт. Повезло, что он больше не боится.       — Сожми зубами, — раскрывает мой рот и засовывает нечто объемное и мягкое с отвратительным вкусом медицинского спирта.       — Ну, поехали, — решительно кидает куратор медаков. — Раз! Два! Три!       С последней цифрой мое сознание разрывается на мелкие кусочки от боли. Я задыхаюсь, не замечая, как крепко меня прижимают к кровати. В следующее мгновение боль усиливается вновь, окончательно обрезая ниточку сознания. Я проваливаюсь в темноту.

Настоящее время

      — Что случилось?! — шипит Минхо, наклоняясь над Алби.       Вождь уставше потирает ладонями лицо и смотрит на друга измученным взглядом.       — Упал, — говорит спокойным голосом, — убегал от гривера и упал.       Ответ Алби только злит бегуна.       — Не вздумай мне тоже заливать! — выкрикивает бегун, и, словно словив себя на запретном повышении голоса, переходит на раздраженный шепот: — Я знаю, что вы с Ньютом не полезли бы в лабиринт вдвоем! Вечером! Да и как, так удачно надо упасть, чтобы заработать себе открытый перелом?!       Алби тяжело вздыхает. Встает и начинает расхаживать по скрипучему полу Хомстеда.       — Алби! Я все равно узнаю! Не от тебя, так от Ньюта!       Вожак замирает, нервно постукивает пальцами по бедру. Затем, решившись, вынимает из заднего кармана смятый комок бумаги. Протягивает Минхо. Тот пристально смотрит на превратившийся в шарик листок и решительно забирает его. Но разворачивает менее уверенно. Он уже догадался о его содержимом, но все же принимается читать. Закончив, переводит удивленный взгляд с листка на Алби и обратно, перечитывает.       — Он хотел себя убить? — растерянно произносит, не понимая, как воспринимать ввалившуюся на него информацию. Снова проводит по строкам взглядом. — Я не думал… Неужели все было так плохо?!       Алби с раздражающим Минхо спокойствием пожимает плечами. Бегун принимается мерить коридор шагами. Несколько минут висит молчание, нарушаемое только звуками шагов и приглушенных голосов из комнаты.       — Но как ты узнал? — нарушает тишину Минхо, останавливаясь напротив вновь усевшегося на пол друга и спрятавшего лицо в ладони.       После глубокого вдоха вожак медленно и однотонно отвечает.       — Он пошел на могильник, я оставил его там наедине с собой, пошел разбираться с идиотами Уинстоном и Зартом. Через несколько часов, когда ты вернулся, решил проверить, где он. Зашел на могильник, его там не было, только эта записка. Тогда я понял, что Ньют задумал. И пошел искать его. Когда нашел, он уже был без сознания.       — Как ты узнал, где он?       — Не знаю, — пожимает плечами, — интуиция, наверное…

Прошлое

      — Тебе достанется от этих идиотов по полной, — ровно произносит Гордон, потягивая воду из бутылки, смотрит, как я вывожу чертеж.       — Знаю, — откладываю карандаш и откидываюсь на спинку стула.       — Все еще хочешь умереть?       Хочу?       — Твое время умирать еще не пришло.       — Забудь ее, она тебе приснилась.       — Как и ты.       Друг, соглашаясь, кивает, поднимает листок и с любопытством разглядывает.       — А как ты узнаешь, когда придет время?       Пожимаю плечами. Гордон раздраженно усмехается, сминает бумагу и кидает в стену за моей спиной.       — Ты серьезно поверил неизвестной женщине в своей голове? Ты ее лица даже не помнишь!       — А кому мне верить?       — Мне.       — Гордон, ты мертв.       — В том то и дело, Ньют. Я — это ты. Ты хотел себя убить. Я предложил. Все что было в твоей голове — я выражал, только более открыто и ясно. И твое желание жить не возродилось. Нам не обязательно останавливаться на первой попытке, можем предпринять вторую. Более эффективную. На которую не смогут повлиять Создатели…       Я прихожу в себя от тихого звука — кто-то стучит пальцами по полу. Открываю глаза, вижу деревянный потолок и невольно вспоминаю все произошедшее после моей неудавшейся попытки себя убить. Как Алби меня нашел?       Нога болит, но не так сильно, как до операции Клинта. Или это только пока? Надеюсь, она вообще осталась в наличии…       Поворачиваю голову на звук стука, но увидеть парня, издающего его, не удается, мешает скомканная простынь и мое плечо. Но надобность тут же отпадает, так как человек вскакивает на ноги и оказывается рядом.       Минхо.       Нет. Черт. Только не он! Я не готов обсуждать сейчас мою попытку покончить с жизнью!       — Выспался? — невинно спрашивает, помогает приподняться и подкладывает под спину подушки. Он что из всех комнат их собрал? — Удобно?       Киваю. И как долго он собирается ходить вокруг да около? Ну, его точно надолго не хватит…       В горле пересохло. Тянусь за стаканом с водой, но Минхо перехватывает его и протягивает мне. Хотя бы поить не пытается…       Пью, наблюдая за другом. Такой молчаливый…       Между нами повис нерешенный вопрос — буквально кричит о том, что его надо обсудить. Но друг все молчит.       — Пойду, скажу Клинту, что ты очнулся, — с этими словами выходит.       А вдруг он не знает? Алби наврал медакам, что я упал, может, и Минхо солгал. Неужели друг поверил этому бреду? Да и ведет он себя странно. Ни шуточек, ни подколов.       Нет, он знает. И это только вопрос времени, когда он решится обсудить волнующий его вопрос.       К счастью, после осмотра, во время которого мне удалось увидеть свою ногу, красную, опухшую с немного кривым швом, но целую, Клит приказал всем свалить, так как мне «нужен сон». И Минхо пришлось выйти.       Я остался один. Один на один с собой.       Впервые после падения со стены мне удается прислушаться к себе. Пустота осталась, но она расположилась где-то на заднем плане, перестала целиком поглощать в себя, приносить нестерпимую боль. Сначала, я не могу поверить этому.       Неужели она реально затихла? Но почему? И надолго ли?

***

      Минхо постоянно рядом. Все эти чертовых три дня! Видимо, он взял отпуск на неопределенный срок. Наверное, количество бегунов позволяет. Я и не спрашиваю. Стараюсь как можно меньше с ним говорить, так как каждый наш диалог выходит натянутым, неестественным. От этого я не могу дождаться, когда пройдет постельный режим, и я смогу сбежать от него на кухню. Его расположение в комнате напрягает — это, черт, больше походит на дежурство или охрану! Я начинаю подумывать, что он следит, чтобы я не предпринял вторую попытку. Иногда появляется желание послать его, но я держу себя в руках.       Но сегодня мой лимит терпения исчерпывается. Меня и так уже задолбало заточение среди пяти подушек и одеяла, а тут еще этот не прекращающий скрывать свои истинные эмоции и мысли медбрат хренов. Минхо уже несколько минут неестественно весело говорит о чем-то, что до меня не доходит, а я все пытаюсь сдерживать раздражение. Наконец, я тихо выпаливаю:       — Позови Алби.       — Что? Зачем?       — Просто позови его. Или я сам пойду.       Друг удивленно пожимает плечами и выходит.       Я не знаю, как начать обсуждение этого вопроса. Я еще сам толком не разобрался, как я отношусь к своей попытке убить себя. Конечно, сейчас, когда я не чувствую себя живым трупом, считать свое решение ошибкой проще. Но я помню, как паршиво мне было, да и ситуация не поменялась — мы все еще заперты в лабиринте. И скорее всего, вернись я в прошлое, я все равно полез бы на стену.       Черт! Не знаю, как и почему, но именно это помогло мне почувствовать себя лучше: две последние ночи, несмотря на сильную боль в ноге, я спал крепко и без кошмаров — впервые за бесконечно долгое время. И Гордон больше не появлялся.       Слышу, как двое парней быстро поднимаются по лестнице. Заходят они со спокойными, но все равно выдающими их с потрахами лицами. Они поняли о чем пойдет разговор, и их это беспокоит, даже… пугает?       — Ну? — Минхо указывает на Алби, подходит ближе к кровати.       Вожак закрывает дверь и прислоняется к стене спиной. Оба не сводят с меня пристальных взглядов.       Ну, поехали…       Понятия не имею, что говорить, поэтому просто начинаю, выпаливая первое, что приходит в голову.       — Если мы не поговорим об этом, я сойду с ума… — делаю глубокий вздох, и быстрым, но холодным и твердым тоном, продолжаю: — Да, я пытался себя убить, — оба вздрагивают. Черт, как же я сейчас ненавижу свой тон! Но если не так, то я буду звучать чересчур жалко, плаксиво. — Неудачно, как видите. Давайте, говорите уже, что думаете. Ты, Минхо, как ненавидишь меня за трусость, а ты, Алби…       — Ньют, заткнись, ясно! — перебивает Минхо. Голос наполнен тревогой и болью. — Ты знаешь, это неправда.       Лучше было бы правда. Отвожу взгляд. Легче было бы, если они накричали на меня, ненавидели, чем этот поток плохо скрываемых эмоций. Такой непривычный, кричащий о моей вине.       — Вот нахера… — голос друга вздрагивает, осекается, затухает. Он закусывает губу, отводит взгляд, сжимает кулаки, а я чувствую себя последним утырком — эгоистом, который не разу не подумал о друге. И которому было пофиг на все, кроме себя и безнадежности, висящей на мне, бескрайней пустоты и беспомощности.       — Нахера? — невесело усмехаюсь и качаю головой.       Я же вроде в своей кривой записке все объяснил. Надо повторить? Ладно.       — Это был единственный выход.       Алби морщится, а Минхо возвращает на меня взгляд, на этот раз более пристальный, менее эмоциональный.       — Выход из чего? — голос тверд и спокоен. Я не отвечаю, он сам знает, что я имею ввиду. Продолжает:       — Из лабиринта есть другой выход.       И он, блин, так уверен! Мне бы его слепую веру.       — Нет, его нет. Черт, как ты все еще не понимаешь: мы не выберемся отсюда!       Минхо начинает нервно ходить по комнате от стены к стене. Я продолжаю:       — Мы здесь уже два чертовых года! И мы не нашли даже намека! Мне надоело находится под их властью! Они просто насмехаются над нами! Выхода нет! И все наши походы в лабиринт, все смерти — все бесполезно! И я ничего не могу сделать! Я просто хочу чтоб хоть что-то зависело от меня…       Минхо резко останавливается напротив кровати, разворачивается, и мне на мгновение кажется, что он сейчас накинется на меня с кулаками. Но как только он встречается со мною глазами, вся ярость спадает, и ее заменяет небывалая уязвимость и боль.       — А я? — выдает он, и от его необычайно тихого тона, от боли в глазах, становится не по себе. Я не думал о том что будет с Минхо. Мне просто хотелось со всем закончить, а на остальное мне было наплевать.       Чувство вины заполняет меня до краев. Я настолько привык ко внешнему пофигизму друга, что напрочь забыл, что он тоже может чувствовать боль при потере лучшего друга.       — Послушай, Ньют, — он садится на край кровати, — я понятия не имею, как это «ничего не чувствовать, кроме боли»… — процитировав мою прощальную записку, он сбивается, словно посчитал, что не стоило мне о ней напоминать, — Но когда ты так чувствуешь себя… черт. Короче, хоть я и не понимаю, я всегда готов выслушать тебя и поддержать. Ты же мой друг.       Он подбадривающе хлопает меня по плечу.       Закусываю губу и отвожу взгляд. Сложно не заметить, какое большое усилие он над собой делает, чтобы выразить свои мысли так, чтобы они не звучали «по-девчачьи», но при этом верно отразили его чувства. И от его искренности в груди теплеет, к горлу подкатывает комок.       — А когда я в лабиринте, у тебя всегда есть этот гиганский валун. Он конечно приободрить не сможет, но выслушать всегда готов, — Минхо, еле видимо усмехаясь, кивает на Алби сзади, тот, не обращая внимание на подкол, серьезно кивает.       — А выход из лабиринта мы найдем! Я тебе обещаю. Если надо будет, мы его взорвем, но найдем. Обещаю! Эй, слышишь меня?! — он слегка толкает меня, чтобы я поднял на него глаза. — Если придется, на тележке тебя выкатим!       Усмехаюсь.       Он кивает чему-то в своей голове. Вытаскивает из кармана смятый сложенный листок, кладет передо мной. Моя записка…       Что написать?       Тишина леса начинает давить, пока я прокручиваю в голове все возможные слова прощания. Просто сказать «Прощайте»? Или раскрыть причины? Рассказать, что я чувствую? Но разве это можно передать так, чтобы они поняли? Стоит попытаться. Может, когда-нибудь поймут.       «Минхо и Алби,»       Несколько секунд сижу, не сводя с имен взгляда.       «сегодня я воплощу то, что решил уже давно. Думаю, как только вы не найдете меня в Глэйде, поймете, о чем я говорю. Я мертв. Но я умер еще задолго до этого момента. Я ничего не чувствую, кроме боли».       Какой бред!       Сминаю записку и кидаю в лесок.       Черт! У меня же нет другой бумаги…       Добираюсь до белого комка, поднимаю его и возвращаюсь на место. Перечитываю. Ладно, пусть остается. Это хотя бы правда.       «И единственный выход — умереть. И я хочу сделать это сам, не дожидаясь, когда Создатели сделают это за меня.       Простите, что прощаюсь запиской, но иным способом нельзя. Вы были моими лучшими друзьями. Прощайте.       Ньют»       — Если ты правда считаешь меня своим лучшим другом, то ты должен мне кое-что пообещать, — серьезно продолжает Минхо. — Что бы ни случилось, ты больше никогда не попытаешься себя убить! Поклянешься?       Все еще ощущая вину за свой эгоизм по отношению к друзьям, я, не раздумывая, киваю.       — Поклянись! — настойчиво повторяет друг.       — Клянусь.       Не знаю, пожалею я об этом когда-нибудь, или нет, но пока мои друзья живы, я не посмею по собственной воле причинить им ту же боль, что терзала меня до невыносимого желания прекратить ее вместе со своей жизнью.       Я так не поступлю. Даже если это все еще остается единственным выходом из моей ничтожной мучительной жизни.