Гоголь. Мочало

Я не здамся без бою... «Океан Ельзи»

      Опергруппа непрофессионалов-любителей застыла в тумане, заслышав отчаянный крик, несомненно, принадлежавший дивчине. Это Прасковья совсем ошалела от ужаса: Хаврошкина исчезла, лодку несло к берегу, а кракен по-прежнему возвышался исполинской фигурой, эффектно подсвеченной непонятно чем на фоне черного леса.       – Стойте, парни, девушка где-то рядом, – остановил Гоголь товарищей.       Те не уразумели, почему стоять-то надо, когда Прасковья нуждается в помощи.       Прямо перед «парнями» возник сгусток мрака, из которого материализовалась Вероника Маврикиевна.       – Куда, красавчики, направляетесь, а? – кровожадно и кокетливо улыбнулась баба, показывая угольно-черные зубы. – Может, погуляем вместе?       – Пшла прочь, кабысдохная страхолюдина! – кузнец что есть силы вломил Хаврошкиной дубиной по башке.       Раздался страшный хруст, будто лед на реке трескается, и голова бабы вывернулась на сто восемьдесят градусов аки у совы. Затем с тем же мерзопакостным звуком вернулась в исходное положение.       Любители попятились. Самым впечатлительным оказался вопреки ожиданиям спутников вовсе не Николай, а Блумберг. Он пробормотал: «Кажется, у меня глюки. Хотя я не наркоманил…» и рухнул.       Подхватить товарища и унести отсюда ноги по-скорому не получилось: Хаврошкина размножилась под стать книжному тиражу и окружила изрядно струхнувших мужчин. И хохотала. До самых поджилок пробирал сей демонический смех.       Отсмеявшись, Вероника Маврикиевна взмахнула руками, и вся опергруппа поднялась над землей, натыкаясь друг на друга и ударяясь о деревья. Гоголь завопил, что у него воздушная болезнь, и негодяйка Хаврошкина запустила его еще выше, отчего полы кардигана секретаря взметнулись будто крылья. Следом к Николаю присоединились его товарищи, и закружились они над лесом по колдовскому велению покойницы.       В это время очухался Леопольд Леопольдыч.       – Че так холодно? – поежился он. – Я опять угодил в вытрезвитель? А что это у хоббитца в карманцах? – врач похлопал себя по бокам. – О, свечечка! Сейчас и погреюсь.       Чиркнув спичкой, Блумберг поджег фитиль, и из свечи повалил зеленый дым.       Хаврошкина закашлялась, замахала руками, тщетно пытаясь отогнать от себя окутывавшую пелену. Сей же миг Веронике Маврикиевне вспомнились обстоятельства собственной гибели. Заголосила она, и тотчас испарились ее двойники.       – Мама дорогая… – Леопольд Леопольдыч грохнулся в обморок повторно и не узрел, как бухнулись оземь его товарищи.       – Темный! Темный! – возопила Хаврошкина, тыча пальцем в таращившегося на нее Гоголя.       – Кто темный? – переспросил он. – Маг? Ельф? Властелин?       Веронику Маврикиевну нещадно перекосопузило, и она с громким хлопком исчезла.       – Вы, барин, прямо экзорцист, – восхищенно вымолвил Яким. – Ведьму прикончили…       – Да брось ты хрень городить, – отмахнулся от слуги-выдумщика Гоголь.       – Не было тут ведьмы: это я пью много, – невпопад крякнул снова пришедший в себя доктор и отпил из походной фляжки.       К рассвету воссоединившаяся опергруппа нашла причалившую лодку и сидевшую в ней Прасковью.       – Черный кракен ее пощадил! – раздались радостные возгласы.       – Слава кракену! Слава!       – Памятник ему поставить!       – Заткнитесь, охламоны! – призвал к порядку Бинх. – Эй, девица! Ты как? В порядке?       Прасковья быстро закивала и дрожащей рукой указала на полянку. На листве четко отпечатался черный круг с какими-то диковинными знаками.       – Че за тема? – присмотрелся к ним Николай.       – Это он нарисовал. Ворожбой, – подала тихий голос Прасковья. – И тогда сгинула Хаврошкина…       – Даже экзорцистского таланту у вас нету, – разочарованно сказал Гоголю нахал Яким.       – И все-таки Черный кракен – убийца, – подытожил Александр Христофорович. – Вот только что делать с Прасковьей?.. Она убила Хаврошкину при жизни, а кракен – при смерти. Хм, хм, хм…

***

      Пришедши в нумер и порывшись в беспорядке, учиненном на столе, секретарь извлек принесенные кузнецом картинки – изображения убитых девушек и хотел было добавить в сию стопку портрет Вероники Маврикиевны, коий Вакуленко выцарапал в лесу гвоздем на куске березовой коры. Хотел, да не стал, ибо опешил. Какие еще убитые девушки? Откуда они взялись-то, если Николай и Гуро (ох, неистово жаль знаменитого питерского сыщика…) приехали в Диканьку расследовать кончину трех мужиков и узнать причину народной любви к Черному кракену.       «А ну их, – Гоголь сунул картинки с дивчинами обратно в кучу хлама. – Пусть этим Бинх занимается».       Портрет Хаврошкиной Николай приклеил на стену куском завалявшейся в кармане древесной смолы-тянучки, той, что улучшает кислотно-щелочной баланс и отбеливает зубы. Рядом прицепил еще четыре куска бумажки, на коих написал «Мужик 1», «Мужик 2», «Мужик 3» и «Гуро». Вышло совсем, как у заправских сыщиков – доска с жертвами. Гоголь подбоченился: какой же он молодец. Достойный преемник Якова Петровича, что и говорить.       Присутствовавшие в том же нумере Яким, Блумберг и кузнец почтительно захлопали, единогласно признав в Николае лидера их компании.       – Други мои, – проникновенно обратился к аудитории Гоголь. – Доколе мы будем терпеть сие беззаконие, учиняемое Черным кракеном? Полагаю, пора с ним заканчивать!       – Ну он правильно сделал, что убил Хаврошкину-то, – неуверенно произнес Яким. – Она ж ведьмой оказалась, как Галина.       – Помилуйте! Нет здесь ведьм! – принялся убеждать его Леопольд Леопольдыч. – Это я законченный алкоголик, а белая горячка мне подруга…       – Есть тута видьмы, – твердо сказал кузнец. – А то кто и похуже…       – Так, стопэ, – прервал беседу, свернувшую не туда, Николай. – Хрен с ними, с ведьмами, девушками и прочими. Нам важен только Черный кракен. Вы со мной? Я не слышу!       – Мой шприц с вами!       – И мой молот тоже.       – И мой… – Яким запнулся. Его взгляд упал в угол нумера. – И мой веник, барин!       – А в помощь нам сундук Якова Петровича, – Гоголь водрузил предмет на стол. – Товарищ Вакуленко, посодействуйте открытию, пожалуйста.       Кузнец вытащил из кармана связку отмычек и пошуровал одной из них в замочной скважине сундука.       – Готово.       Николай взялся за крышку и…

***

      …И оказался в сумраке пещеры, из стен и потолка которой торчали девичьи тела: в черной жиже, в алой крови, стонущие, безмолвно глядящие…       А впереди стояла Элизабет, за чьей спиной маячил Черный кракен.       – Да сколько можно?! – взвыл секретарь. – Осточертели эти видения уже, мля!

***

      Товарищи мигом подхватили ослабевшего начальника, чье сознание возвернулось из страшной пещеры в нумер.       – Подать вам грибного отвару? – заботливо спросил Яким.       – Нет… Он хочет погубить Лизаньку… – прошептал Гоголь и добавил уже громче: – Парни, я объявляю Черному кракену войну.       Никто не заметил, как Оксана появилась в зеркале. Услышав речи о грядущем походе на диканьковского монстра, она изменилась в лице, испуганно охнула и пропала.

***

      А пока команда Николая Васильевича готовилась к сражению, на Диканьку с околицы взирал человек в пальто и с тростью. На его руке в лучах солнца блеснул в перстне камень. Но не алый, а малиновый.