8
3 сентября 2021 г., 09:39
Усталость забыта, Колышется чад, И снова копыта, Как сердце, стучат. И нет нам покоя, Гори, но живи! Погоня, погоня, Погоня, погоня В горячей крови. Из фильма «Неуловимые мстители»
При всех своих чудодейственных свойствах свеча не могла самостоятельно явиться в дом Хаврошкиных и послужить причиной гибели Вероники Маврикиевны, ибо ног да разума свеча не имеет. Сие так и вертелось в голове Николая, наводя на очередное умозаключение. – А это значит, что Хаврошкину убил тот, кто купил и принес свечку домой, – прошептал Гоголь, нынче часто озаряемый догадками, как август зарницами. – Барсучий случай… – выдохнул Леопольд Леопольдыч, схватившись вместо сердца за стакан. Еще не твердо идя, ковылявший секретарь-следователь вернулся в хату, сотрясаемую продолжением банкета. Засидевшиеся гости, а также наевшийся поросенок уже изрядно надоели молодоженам, однако ж выпроводить соседей, с коими придется копать картошку, было бы некультурственно и экономически невыгодно. Ибо понадобилось бы нанимать батраков, просивших за услуги баснословные цены – как-никак уборка урожая, все работники нарасхват. На Николая покосилось несколько жителей, в том числе новоявленные муж и жена – дескать, чего шляется, взглядом по столам шаря? Выпивку ищет? А он подобрался к печальному Хаврошкину и с ходу выпалил теорию относительно настоящего – настоящей! – убийцы. – Это же ваша дочь Прасковья подарила Веронике Маврикиевне свечу. Засим дождалась, когда вы уйдете, а к Хаврошкиной придет любовник, и в разгар их рандеву постучала в дверь и убежала. А на крыльце оставила малиновый пиджак – суеверный символ. Едва свеча начала дымить, Прасковья просунула в окно свиную башку, украденную у мясника, и давай усовестивать любовников да дергать за леску, привязанную к пиджаку – мол, он живой. На счастье Прасковьи, любовник потерял сознание, тогда она и явилась убивать Веронику Маврикиевну. Но та уже преставилась от сердечного приступа, и Прасковья контрольным выстрелом – тьфу, уколом – ткнула в покойницу ножом, чтоб наверняка. Зачем вы взяли вину на себя, гражданин Хаврошкин? – вопросил следователь и хлебнул квасу, ибо горло запершило, будто он наелся сена. – Дык я ж батя ее! Как мне не защищать родное дитя?! – воскликнул Хаврошкин. – Эт че, правда? – подслушавший разговор Григорий уставился на супружницу. – Врет этот питерский сыщик! – крикнула Прасковья. А сама пунцовая стала, выдавая себя. – Давно надо было кокнуть Веронику! Я ж ведал, что она за моей спиной шашни крутит! – раскочегарился Хаврошкин. – Дочь моя родная, прости, что я привел в дом эту гадюку! И ка-ак схватит Гоголя за горло! Поднялся шум, гам, гости радостно завопили: «Какая свадьба без драки?!» и кинулись мутузить друг друга, что есть мочи, аки заморские пастухи коров в шинке-салуне. Хаврошкин отпихнул опера – любителя Ларисы Огородовой, бросившегося Николаю на помощь, как пушинку, и усердно душил следователя, влезшего в семейные дела. Бинх в разборки не вступал, рассудив, что Гоголю будет полезно поучиться – сыщик или милиционер частенько попадает в драки, вот пущай подбирает контрприемы против разгневанного подсудимого. Тем временем Гришка потащил Прасковью прочь из хаты – намеревались податься в бега да укрыться где-нибудь в Речи Посполитой, испросив у тамошнего правителя политического убежища. С возложенными на него надеждами секретарь никоим образом не справлялся – сипел, пыхтел, а не мог одолеть Хаврошкина, отчего Александр Христофорович покачал головой и взял очередную тарталетку. Спас от неминуемого удушения несчастного Николая опер-театрал: очухался от мощного удара Хаврошкина и огрел того по затылку пустой бутылью из-за самогона. Тот отпустил Гоголя и отшатнулся. – А ну ша! – рявкнул насытившийся начальник милиции. – Николай Василич, я вас на курсы самообороны запишу, ей-богу! Трепыхаетесь, как воробей в кошкиных когтях! Вы бы кошку крыльями, клювом! Зубами, в конце концов. Эх… – Откуль у птиц зубы? – удивился опер. – Нешто не собаки они. – Замолкни, умник! – пригрозил ему кулаком Бинх, не желая признаваться в полном незнании орнитологии. – И давайте бегом за украинскими Бонни и Клайдом! Они уж, поди, до польской границы добрались, пока вы тут телитесь! Вопрос оперативника об иностранных именах отпал сам собой: милиция и по-чахоточному кашлявший Гоголь понеслись в лес.***
Супруги довольно-таки резво бежали, покуда Григорий не зацепился за ветку и не упал на листья. – Чего стряслось? – крикнула Прасковья, порядочно отдалившаяся – не сразу заметила, что бежит одна. – Норм все, ща выпутаюсь, – ответил муж, только собиравшийся подняться, как рухнул обратно. Ветка, подобно змее, крепко обвила ногу.***
Поисковый отряд, куда помимо оперов и Николая влились Яким, доктор Блумберг и кузнец Вакуленко, во главе с Бинхом усердно прочесывал лес. Опера нюхали деревья, сушняк и помет, по сиим приметам выслеживая преступницу и ее пособника. – Ты что там жрешь? – напустился Александр Христофорович на одного из милиционеров. – Грибочек тут, товарищ начальник. Масленок! А я проголодался опосля свадебного пира… – Ох-х, дубина… Ты поганку жуешь! Грибочек пришлось выплюнуть, хотя опер, будучи местным жителем, никогда бы не спутал съедобный дар леса от несъедобного. Бинх попросту вредничал, чтобы подчиненные не отвлекались от розыска. – Вона туда они побегли, – указал направление грибоед. – А мы давайте-ка к Ворскле пойдем, – прогудел кузнец. – Они могли сплавиться по течению. Отряд разделился. Вскоре его малая часть выбралась на берег, освещаемый луной. «Тиха украинская ночь…», – некстати припомнилось Гоголю стихотворение нахального Пушкина. Вдруг слуха секретаря достигли другие слова: «Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королем…». Как ни странно, пение шло из воды. «Русалки», – смекнул Николай, решив особо не приближаться к Ворскле. Стать королем, конечно, прельщало, однако всю жизнь провести в сырости и тине не хотелось.***
Кузнец оказался прав: супруги удирали в лодке. Григорий греб, хмуро посматривая на сидевшую на корме жену. – Гриша, ну чего ты? Я ж правильно все сделала, иначе не дала бы нам житья эта гарпия. Да и батьку она предала… Забудь о ней, мой коханый! Все у нас наладится: переберемся за границу… Отмолю я там свой грех, обещаю! Григорий перестал грести. – Хрена с два! – заорал он. Да уже не он, а страшная желтоглазая Хаврошкина, заместо хлопца восседавшая на носу и хохотавшая бешеной совой!***
Как ни пытался Григорий, а разжать объятия ветки али вылезшего из-под земли корня не удавалось. В таком положении его и обнаружили милиционеры, ощетинившиеся пистолетами, кольями и недожеванным грибом. – Прасковья где? – кратко спросил Бинх. Григорий молча указал в сторону реки.***
Обезумевшая от страха Прасковья кричала, ведь Вероника Маврикиевна совсем близехонько! Только и осталось, что в реку броситься. А вода-то холодная, а глубина тут порядочная… – Не будет тебе заграницы, дивчина поганая! – приговаривала Хаврошкина. – Ну и что, что я мужа облапошивала? Чего ж, убивать меня за это? Сама, поди, от Гришки гуляла, порося ты эдакое! В аду по соседству будем на сковородках жариться! Бугага! – А-А-А-А! – дурным голосом пуще прежнего заверещала Прасковья, тыча пальцем за спину Вероники Маврикиевны. И было там кое-что пострашнее ожившей бабы. Хаврошкина обернулась: на берегу стоял Черный кракен на коне собственной щупалечной персоной.
