Поцелуй меня или убей

Эйерис проснулась в объятиях Тайвина: его рука оковывала ее талию, его дыхание ощущалось в районе макушки, ее голова лежала почти на его плече и касалась его щекой, — они словно были единым целым. И тошнотворное чувство вины заскреблось в горле. Силясь унять его, она прикрыла глаза, но сквозь темноту век стало проступать чужое лицо, словно склонившееся над ней, сверкнул лукавый прищур искристых карих глаз. Девушка вздрогнула от ясности этого видения, ее рта будто бы коснулись поцелуем чужие горячие губы. И тепло разлилось по телу. Но вместе с тем совесть пробудилась и заворочалась внутри черепа. Эйерис покосилась на Тайвина; вчера он выглядел измученным, и, хотя сейчас он и спал, легкая морщина не покидала его лоб. Странная нежность заставила Эйерис осторожно коснуться его лица сначала рукой, а затем губами. Но это не помогло, и Тайвин лишь заворочался и перевернулся на другой бок, уходя от ее прикосновений и одновременно с этим выпуская ее из своей хватки. Ей стало грустно и еще более стыдно, но сожаления она не испытала. В конце концов, она никому ничего не обещала, и ему — тоже. Несколько минут она лежала неподвижно, прислушиваясь к дыханию спящего любовника; мысли никак не желали приводиться в порядок. В душе же и вовсе шла борьба, и, хотя уж поздно было вести боевые действия, чувство вины и совесть, облачившись в тяжелые латы, вышли на поле, потрясая копьем. Эйерис предпочла не обращать на это внимание. Какой был смысл в сожалениях, если изменить ничего уже нельзя? Она и не хотела ничего менять. Зачем? Сир Арнелл был хорош собой, его улыбка сводила ее с ума и в конце концов свела к нему в постель, его руки были грубы, и она кричала от наслаждения. С Тайвином было далеко не так сладко, как с ним, — приелось, хотя нежность щемила сердце каждый раз, стоило сухим губам десницы коснуться ее. Эйерис выбралась из-под простыни и соскользнула с кровати. Ноги ступили на холодный мрамор пола, и она поморщилась: сколько раз говорила Тайвину положить ковер, как у нее в спальне, так нет, то ли не слышал, то ли не обращал внимания на ее слова! А еще десница! Эйерис негодующе тряхнула головой и, стянув со спящего мужчины простынь, обернула ее вокруг себя. Вид обнаженного любовника вовсе не вызвал в ней желание, скорее раздражение — все чертов ковер, которым ему было лень устлать пол. Платье бесформенной кляксой валялось еще в смежной комнате, служившей королевскому деснице кабинетом, Эйерис знала, что оно было вполне в порядке: в порыве страсти Тайвин даже не порвал его, он наловчился избавлять ее от одежды, не портя той. Но облачаться в бордовую парчу вновь девушка не пожелала. Ей хотелось поскорее уйти, в противном случае она бы кликнула служанку, как делала обычно, велела бы наполнить ванну и уж потом бы ушла, надев одно из своих платьев — она оставила их у Тайвина не меньше, чем с десяток. А может быть, и не ушла бы, если б Тайвин проснулся раньше и застал ее в своей ванной, как тоже бывало не раз. Сейчас ей не хотелось этого. И она, обернувшись в одну только простынь, скользнула прочь. Поступок был необдуманный, стоило одеться — занималось утро, и в коридорах можно было встретить помимо слуг и стражи, еще и придворных. Но Эйерис уже шла прочь мимо Золотых Плащей, придерживая простынь на груди. На нее смотрели — о да! И она улыбалась. Какая разница, что они могли подумать? О ее связи с Тайвином и без того шептались все, кому не лень, а споры о том, когда уже будет объявлено о свадьбе, не утихали до сих пор, хотя пик их пришелся на первый год ее правления. Эйерис смеялась в голос, слушая донесения об этом, Тайвин же хмурился. Он становился все мрачнее день ото дня и смотрел на нее тяжелым требовательным взглядом — о да, он был не прочь сделать ее своей женой. А она отказала ему в этом: «не сейчас» сказала она и поцеловала его, чтобы даже сомневаться не смел в ее любви. Он кивнул и позволил увлечь себя под полог кровати, но так ничего и не понял — ждал этого «сейчас». Она отдала ему себя, отдала ему свое королевство, и ее все устраивало. Но по его глазам она понимала, что ему было мало: он не хотел быть просто любовником королевы, просто десницей. Он желал стать ее мужем и — ей не хотелось об этом думать, но она понимала, что это так — официально королем, а еще хотел семьи. Словно бы это что-то изменило в их отношениях и в его правах. Да, она могла лишить его должности десницы и своего тела в любой момент, но она же любила его! Да и он был единственным человеком, которому она могла всецело доверять. Он не слушал. Разговоры о браке, которые он заводил, приводили ее в бешенство, хотя прежде заставляли грустить. Она презрительно хохотала ему в лицо и приказывала замолчать, а потом, когда злость утихала, приходила к нему и, уткнувшись в плечи, просила подождать. Она не знала, наступит ли тот момент, когда она захочет выйти за него замуж. Все и без того было чудесно! И у нее, и у него, а уж, что не устраивало Малый Совет, она и вовсе не пыталась понять. Зачем ей брак? Наследник у нее пока не умер — Рейегару исполнялось два года, и ей говорили, что он рос довольно крепким мальчиком. Сама Эйерис не видела его ни разу с крестин и не горела желанием увидеть, хотя благосклонно кивала, когда мейстер Пицель говорил ей об его успехах — старик уже учил ее сына читать. Он называл Рейегара очень сообразительным, и Эйерис улыбнулась, радуясь, что его сообразительность не проявилась при рождении, когда перед Великим Советом стоял вопрос, кого усадить на Железный Трон: молодую вдову или ее младенца-сына. Дети в Вестеросе редко жили долго, Рейегар грозился умереть, не дотянув и до года. Поэтому Эйерис с помощью Тайвина и удалось выбить власть себе. Все думали, что она будет покорной марионеткой в руках, разбитая горем, тяжело переживающая потерю семьи. Как бы не так! Она не стала подчиняться — не оставила все, как было при Эйегоне! И была горда собой. Она собиралась стать великой королевой, прославить себя и Тайвина как ее десницу тоже. Ей нравилось, как Тайвин почтительно склонял перед ней голову, как говорил «моя королева». С браком бы все изменилось, и она бы стала его собственностью, пусть и любимой, но игрушкой, птицей, запертой в клетке клятв. Ведь жена должна подчиняться мужу, а не наоборот. Изменилось бы и отношение к ней — мужчина на троне предпочтительнее непокорной юной женщины, которой не было и двадцати. Ее могли убрать, скинуть с доски. А если нет… Эйерис не готова была так рисковать, пока не обрела уважение у каждого лорда в своем королевстве. Да и не хотелось ей возвращаться в золоченую клеть брака, пусть даже с Тайвином, — прошлого хватило сполна. Еще, не приведи Боги, будет требовать детей! Одной беременностью она была сыта, Рейегар так измучил ее; рождение его принесло ей великую радость — она избавилась от бремени, но к сыну не чувствовала ничего. Он и вовсе ее не интересовал. И она не находила в этом ничего удивительного, в отличие от остальных. Никто ее в этом не понимал. А что приятного в том, что она раздулась, словно бочка, и под конец ей было тяжело даже повернуться на бок? Приходилось постоянно лежать, ноги разбухали и болели, а спина ныла! Да и лорды не оборачивались ей вслед с восторгом в ту пору, а ей так нравилось их внимание — нравилось быть красивой в чужих глазах, вызывать восхищение и страсть. Но хоть, когда Рейегар покинул ее тело, а она стала королевой, это вернулось. Эйерис еще никогда прежде не чувствовала себя настолько желанной, и это кружило голову слаще вина.  — Моя королева. Поклоны Люцериса Велариона всегда были самыми почтительными, но на этот раз он с ними припозднился. И по тому взгляду, который скользнул по ее фигуре, а потом уперся в пол, Эйерис поняла, что Люцерис, может, и хотел бы соблюсти приличия и не разглядывать ее, но не мог. Ее тело, облаченное в одну лишь простыню, приковывало его взор. И вместо того, чтобы пройти мимо, Эйерис встала напротив оробевшего лорда и, сладко улыбнувшись, пропела:  — Чудесная погода нынче, не находите, милорд? — он был вынужден поднять голову, и его глаза расширились, когда как взгляд поднялся по груди, едва прикрытой тканью, и шее к лицу. Эйерис одарила его снисходительной ласковой улыбкой, и его щеки вспыхнули.  — Да, погода просто прекрасная, Ваша Милость, — ответил он, явно с трудом подбирая слова. Стук капель по камню был слышен даже в коридоре.  — Вам нравятся дождливые дни, Люцерис? — уточнила она, склонив голову набок и наблюдая за Веларионом с насмешливым интересом; так, помнится, следил Пицель за крысой, в горло которой влил яд. Лорд же понемногу стал приходить в себя.  — Каждый день, в который я удостаиваюсь чести видеть вас, для меня — самый счастливый. И не важно мне, льет ли за окном дождь или светит солнце, вы — мое солнце. Эйерис рассмеялась и, склонившись к Велариону, стряхнула невидимые глазу соринки с его дублета, а после, так ничего и не сказав, развернулась и направилась к себе. Настроение вмиг стало значительно лучше. Обожание Люцериса всегда смешило ее, и Эйерис хохотала, как ненормальная, когда вспоминала об этом или рассказывала; Тайвин смотрел на нее хмуро: он то ли ревновал к Велариону, то ли жалел его. А она целовала его лоб, говоря, что если он будет часто хмуриться, то вскоре у него появятся морщины. Она была права, Тайвин уже сейчас выглядел старше своих двадцати лет, но ей это даже нравилось. Рядом с ним она чувствовала себя совсем юной и защищенной, но его любовь была слишком привычной, уже не такой восторженной и яркой, как прежде. Наверное, поэтому спустя два года она изменила ему, хотя можно ли было это считать изменой? Эйерис захотелось почувствовать чужой восторг в поцелуях, рассыпающихся по коже, в глазах, глядящих на нее с неверием в то, что она позволила прикоснуться к себе, и в крепких объятиях, поднимавших ее над полом. Возможно, хранить верность — это не для нее? Рейелю она тоже изменяла, правда с Тайвином. Она приходила к нему каждую ночь и рыдала от злости у него на груди, пока он осушал ее слезы губами. Но потом дед отправил Тайвина на Бобровый Утес, а Эйерис узнала о беременности. Это были худшие месяцы в ее жизни! Воспоминания о них вселяли в нее дрожь. У себя в покоях она наконец приняла ванну, стирая с себя следы близости с Тайвином. Надо было поторопиться — собирался Малый Совет, а Эйерис посещала все заседания с завидной регулярностью. Ждала подвоха, а то сговорятся у нее за спиной о ее браке с каким-нибудь вельможей. Она знала, что они могли это сделать, поэтому подыскивала на места людей Эйегона своих. Помимо Тайвина, ставшего ее десницей, она присмотрела еще Люцериса Велариона — в силе его любви она не сомневалась. И хотя Тайвин говорил, что нельзя полагаться лишь на любовь, Эйерис отмахивалась от него — она видела, что верность Веллариона не знает границ, да и самому Тайвину она же как-то верила из любви. От горячей воды тело млело, словно от жарких ласк; и, откинув голову на бортик ванной, королева решила все-таки не посещать совет сегодня. Ее клонило в сон — сказывалась бурная ночь, и не менее бурный день, должно быть, тоже, но это ощущение было приятным и теплом сковывало веки. Эйерис вскинула ногу, позволяя служанке натереть ее, когда вбежала другая.  — К вам сир Арнелл Фоссовей, Ваша милость, — протараторила она. — Просит вас принять его. Эйерис лениво махнула рукой, капли воды соскользнули с ее сморщившихся пальцев.  — Ну так пригласи его, глупышка! Пусть сир Герольд его впустит! Глаза служанки округлились, она открыла рот и закрыла. Эйерис засмеялась тому, в какой ужас и смятение девчонку привели ее слова.  — Но, ваша милость…  — Немедленно, солнышко, — пропела она, пока мочалка скользнула по ее бедру. Руки первой служанки — Маргери, что ли? — тряслись. Девушка тем временем выскользнула за дверь, и тут же послышались тяжелые шаги. Эйерис на мгновение прикрыла глаза, а когда все-таки распахнула их, увидела, как мужчина наконец зашел. Он сразу нашел ее взглядом, но если и был изумлен, то не выдал этого ни единым движением лица, лишь глаза его заблестели еще ярче. А улыбка украсила губы. Эйерис тягуче улыбнулась в ответ и поменяла ноги, много медленнее, чем могла бы, чтобы сир Арнелл успел насладиться. Улыбка ее обещала райское блаженство, которое сведет их обоих в Пекло.  — Моя королева, — рыцарь наконец-то склонил голову с явным опозданием. Но сегодня это было свойственно даже учтивому Люцерису Велариону, так что Эйерис не собиралась гневаться. Ей льстил его страстный взгляд, скользящий по ее телу, словно бы в первый раз, хотя губами и руками сир Арнелл изучил его вчера сполна. — Вы удивительно прекрасны нынче, — с бесстыдством сказал он, и она вновь засмеялась.  — Неужто? — протянула она томно, словно пробуя каждую гласную на вкус. — И наряд мне, должно быть, так идет?  — Как никогда прежде, — с серьезным видом кивнул сир Арнелл и, поймав ее взгляд, озорно улыбнулся, продолжая. — Мечтал бы видеть вас в нем всегда.  — Боюсь, мой Малый Совет этого не одобрит, — низким, грудным голосом произнесла Эйерис, вставая. С омовением было покончено, и служанка торопливо набросила на ее плечи халат, даже не дав выбраться из ванны — так стремилась скрыть ее обнаженное тело от плотоядного взгляда рыцаря. Ткань тут же прилипла к мокрой коже, но всего скрыть не могла и вовсе. Эйерис не спешила поправлять ее, и Арнеллу предстал неплохой вид на ее грудь. Неторопливо она отбросила с плеч мокрые, потемневшие волосы и, когда все-таки перешагнула бортик ванны, полы халата были уже мокрыми. Служанка поспешила к ней с гребнем, но Эйерис отмахнулась от нее и сделала жест удалиться, тут же забыв о ней. — Так чего вы хотели, сир Арнелл? Она приближалась медленно, словно бы не торопилась оказаться в его объятиях. Зато он сходил с ума от страсти — и это было видно по лихорадочно-мерцающим глазам.  — Вас, — хрипло ответил мужчина и, преодолев расстояние между ними в пару широких быстрых шагах, обхватил ее за талию и крепко прижал к себе. Его губы мгновенно нашли ее рот, и Эйерис забылась в страстном поцелуе, от которого подкосились ноги. Мозолистые ладони скользнули по ее бедрам, а спина резко впечаталась в стену.  — В соседней комнате моя спальня, — когда чужие поцелуи посыпались ей на шею, прошептала Эйерис. Ее ноги инстинктивно обхватили его талию, они едва ли не тряслись от наслаждения, вызванного одними лишь его прикосновениями. Сир Арнелл улыбнулся, вскинув на нее смеющиеся глаза.  — Плевать, я не могу больше ждать, — прошептал он ей в губы и затем вновь поцеловал. «Хорошо», — только и подумала она, ей это даже нравилось. Несмотря на то, что прикосновения Арнелла были больше грубыми, чем нежными, она чувствовала, как он сходил с ума. Она была для него даром с небес, и восторг в его глазах, с которым он глядел на нее, доказывал ей это. А уж его неконтролируемая страсть — Эйерис скучала по этому! С Тайвином она такого не чувствовала уже давно, лишь в первые месяцы после смерти ее родных, когда он был и глотком свежего воздуха, и единственным дорогим ей человеком, а она — его принцессой, с которой он наконец мог быть вместе и не смел поверить в это, так часто их разлучали. И он любил ее со всей страстью, на которую был способен. Сейчас же, сейчас Эйерис было этого мало. И с каждым движением Арнелла Фоссовея в ней она понимала это все яснее. Ее пальцы цеплялись за его шею, оставляя на ней красные следы, ногти проникали под кожу. Его рот прижимался к ее ключицам, руки сжимали грудь. И она кричала. Хотя чувствовала, что, когда останется одна, сожаление пробудится в ней.

***

Тайвин пришел к ней ночью и поцеловал, и она легко скинула перед ним ночную рубашку и только потом вспомнила о следах чужих поцелуев на своем теле. Его пальцы прошлись по синякам на ключицах, и на лице отразилось выражение какой-то брезгливости. Он еще ничего не сказал, а она уже ударила со всего размаху по щеке, задев кольцом губу. Полилась кровь. Тайвин стер ее рукавом.  — Чем же я заслужил такую милость, моя королева? — произнес он, и холод звучал в его голосе. Эйерис бы снова отвесила ему тяжелую пощечину, но вид его крови отрезвил ее. И она скрестила руки на груди, чтобы, не сдержавшись, не повторить удара.  — Не смей смотреть на меня так, Тайвин Ланнистер. Права не имеешь, — произнесла она тоном, которым обычно раздавала приказы, но Тайвина он не пронял. Тот лишь усмехнулся, все еще оттирая бежащую с губ кровь.  — Может, я не имею и права спросить, кто оставил это на тебе? И как же так вышло? — сколько сарказма звучало в его словах, Эйерис закатила глаза.  — А сам-то как думаешь? — столь же ядовито-иронично бросила она, пальцы невольно потянулись к отметинам чужих губ и прошлись по косточке. Тайвин следил за ними все с тем же выражением на лице, только теперь к его взгляду примешалось разочарование. Это заставляло кровь стыть в жилах, но вызывало и гнев. На себя или на него — Эйерис не поняла. Она просто не хотела видеть разочарование в его взгляде, и это только и было важно. Она вновь подошла к нему, взяла его руку в свою. — Послушай меня, хорошо? — начала она вкрадчиво, но холод не таял в его глазах. — Ты мне дорог, конечно. И всегда будешь. Я, возможно, даже люблю тебя, но, милый, у него такие глаза! Я не могу принадлежать только тебе, я не хочу принадлежать никому вообще! — ее шепот срывался. Тайвин вынул руку из ее пальцев.  — Ты обещала мне, помнится.  — Я сказала, что «не сейчас»!  — И когда это сейчас наступит? — спросил он. «Никогда», — едва не выпалила она. И он понял. Он развернулся к ней спиной, уходя, она обхватила его за плечи, приникнув лицом к лопатке — так привычно и по-родному. Она не хотела, чтобы он уходил, не собиралась его отпускать! Раздался тяжелый вздох. — Я не смогу так, Эйерис. Я уже не могу, — заговорил он чуть после, когда ее ладони сплелись на его груди. Он коснулся их своими руками. — Я хочу, чтобы ты наконец стала моей женой, чтобы мы были семьей, — она вздрогнула при слове семья, семья подразумевала обязательства и детей. — Я не желаю быть лишь твоим любовником.  — Ну почему же? Почему? Все ведь и так хорошо! — она отпустила его, едва не толкнув. Он развернулся. — Ты хочешь меня? Держи! Хочешь семьи, детей? Есть Рейегар! Хочешь власти? Неужто цепи мало? Я предоставила тебе все условия. Чего тебе еще нужно?  — Власти мне хватает, не в ней дело, Эйерис, — сказал он с какой-то усталостью в тоне. — Ты говоришь о Рейегаре, но он только твой сын, — ее слабая улыбка лучилась снисходительной нежностью. — Разумеется, этого достаточно, чтобы я любил его. Но это другое. Ты говоришь о себе, но моя ли ты, если другой имеет доступ к твоему телу?  — Не смей упрекать меня в неверности! — она вскинула подбородок. — Я ничего не обещала тебе!  — Вот именно, — кивнул он. — Я даже упрекнуть тебя не могу в измене, потому что у меня нет на это прав.  — Брак ничего не изменит! — она знала, что была не права. Но ей действительно хотелось, чтобы Тайвин согласился с ней, что брак ничего не изменит. Тогда ей бы, возможно, стало легче.  — Брак изменит многое, моя дорогая, — каким же он был идиотом! Ему бы сказать «как пожелаешь» и прижать ее к своей груди, и она бы, возможно, согласилась! Но его откровенность резала по-больному, теперь Эйерис была почти полностью уверена, что «сейчас» не наступит никогда. Ей всегда будет слишком мало полученной свободы, чтобы ограничить ее. Она обхватила голову руками, путая спадающие ей на лицо серебристые волосы. Ей ведь действительно хотелось когда-нибудь связать их судьбы. Но он не хотел оставлять все, как было, а становиться чужой собственностью, сковывать себя обязательствами не хотела уже она!  — Если бы ты любил меня, тебе бы было этого достаточно!  — Если бы ты любила меня, ты бы вышла за меня замуж, как только истек траур по Рейелю.  — Потому что я не хочу! Я не хочу этого опять? Сколько можно говорить?  — А я не хочу жить так, как желаешь ты. И хоть в этом решении мне не нужно спрашивать вашего одобрения, моя королева, — теперь его взгляд светился холодным гневом. От произнесенного, словно проклятие, «моя королева» Эйерис отшатнулась. — Выбирай: либо я, либо жизнь, которую ты ведешь, с любовниками, со свободой, но без меня. Она расхохоталась — какой глупый шантаж! Она знала, он не уйдет, не сложит с себя обязанности ее десницы — слишком уж любит власть! А вот постель ее он покинет, значит, ее любит недостаточно! В висках гулким эхом отозвалась боль.  — Нет, Неведомый подери тебя, Тайвин Ланнистер, это тебе придется выбрать: я или твои чертовы мечты о браке! Понял? И если ты выбираешь не меня, то проваливай! Я не буду жалеть о том, кому было мало моей любви! И он ушел. Она не стала его останавливать. Дверь за ним закрылась почти беззвучно, но дальше раздался звон битого стекла. Эйерис не сразу поняла, что это о стену разбилась ваза, которую она швырнула Тайвину вслед. Рыдания душили, а от слез все вокруг поплыло.  — Я не буду жалеть, — прошептала она. — Я не буду жалеть, никогда, — сказала уже спокойнее, накидывая на плечи халат. Сир Арнелл ничего от нее не требовал, кроме нее самой, в его глазах плескалось обожание. Тело отвечало на каждое прикосновение. Но в горле шумела тошнота. Эйерис не вырвало на смятые простыни — каким-то чудом, не иначе. И, когда он оставил ее, она долго лежала без движения, смотря в потолок. Голова шла кругом.  — Я никогда не пожалею. Тайвин поймал ее прямо у покоев, когда она уже действительно пожалела. Его руки плотным кольцом обвили ее талию так, словно он боялась дать ей даже шанс вырваться. Сир Барристан за ее спиной положил руку на меч, но не особенно торопился нападать. Эйерис подумала вдруг, что пожелай Тайвин ее убить, ему бы это удалось. Но вместо этого он ее поцеловал: и если он ощутил на ее губах — вкус другого мужчины, то она — засохшей крови, и ей понравилось настолько, что она скользнула по запекшейся ранке языком.  — Я тебя не брошу, — прошептал он, обхватив ее лицо ладонями, когда губы уже горели от поцелуев, а скулы свело. Эйерис кивнула.  — Если попытаешься, я тебя не отпущу. И она действительно не отпускала.