Выстрел

Прогремел выстрел. Тсунаеши не мог сдвинуться с места — остолбенел, именно так, как представлял себе когда-то. Просто смотрел широко раскрытыми глазами в черное дуло пистолета. И через какое-то мучительно долгое мгновение — темнота. — Тсунаеши-кун? Ей-ей, Тсунаеши… — Над ним говорит какой-то незнакомый голос. Шатен, пока не открывая глаза, пытается вспомнить — что же, черт возьми, произошло? Но мысли пусты — воспоминания не желают идти в голову. — Тсунаеши-кун, я же вижу, что ты проснулся. Открывай глаза. Пришлось повиноваться — тем более, что это точно был не голос Реборна. И человек его, похоже, знал и… все равно увидел, что он очнулся. Парень открыл глаза — сначала чуть жмурясь, ведь солнце слепило в глаза, но затем он все-таки сел и смог кое-как оглядеться. Деревянный домик — из бревен, ничем не поклеенных; между теми же виден мох. Такая лесная хибарка из военных фильмов. — Тсунаеши-кун? — Его снова зовет этот голос. Савада с трудом фокусирует взгляд на сидящем перед ним, кажется, на полу человеке. Светлые — на самом деле, белоснежные — короткие волосы, кончиками самых длинных прядей доходящие до уровня подбородка, ровно постриженные сзади, но спереди растущие, грубо говоря, кто во что гораздо. Растрепанная челка. Белые, тонкие брови и темно-карие, как будто алые, глаза, скрытые под линзами небольших круглых очков — дужки их были как бы оплетены толстой фиолетовой нитью. Правильные черты лица, довольно строгий взгляд. Из одежды — темно-зеленого цвета кимоно и традиционные гэта. — Можешь что-нибудь сказать? — снова привлек внимание подростка беловолосый, на что Тсунаеши попытался. Получилось не очень. Думать он мог — даже вполне связно, — но, видимо, язык его не слушался. — Ладно, — мужчина, сидевший напротив, степенно выдохнул, — повторяй за мной. «Я — Савада Тсунаеши». Язык заплетался, не желал подчиняться, но Тсуна, ожесточенно сцепив зубы и чуть не прикусив его, все же тихо, чуть слышно, но отозвался: — …Тсунаеши. — Хорошо, — кивнул беловолосый, как-то даже посветлев. — Вижу, соображаешь ты лучше, чем управляешься с речью. Давай я кое-что объясню. Меня зовут Кавахира, я немного управляю мирозданием, но об этом позже, это скучно. Итак. Ты сейчас — не совсем Савада Тсунаеши. Ты, видимо, еще не вспомнил, но я сам уже скажу — какое-то время назад, четвертого августа две тысячи десятого года тебе в голову выстрелил Реборн. И, конечно же, убил тебя. На мгновение Тсуне показалось, что он задыхается. Будто весь кислород резко вышел за пределы легких, а рот не открывался, или шатен просто не мог вдохнуть новую порцию воздуха. Кавахира, увидев это, положил широкую ладонь на его грудь, между ребрами, и отчаянно, резко надавил — Тсунаеши сделал вдох, быстро выдохнул и вдохнул еще раз — столько воздуха, сколько смог. Было страшно. Воспоминания как будто всплыли в памяти — будто маячили кругом, прятались от света прожекторов, которыми водил по черному морю воспоминаний Тсуна, а теперь вдруг вплыли в освещенный круг. Он услышал оглушающий звук выстрела, увидел, какими глазами смотрел на него Реборн. Понял, что больше он не станет поддевать Аркобалено. На всякий случай — всех. Как-то после этого боязно. — Но… я… жив… — хрипло выдал Тсуна и тут же громко закашлялся — ощущение было, будто стенки горла, изнутри, старательно царапали кошки, точа когти. Раздирали мягкие ткани. — Тише-тише, мы же уже поняли — говорить тебе рано, — тем временем с притворным участием говорил Кавахира — глаза его были холодны, и казалось, будто мужчина просто гримасничал. — Я же объясняю. Он тебя, конечно, убил. Но ты умер слишком рано — и Вселенная пожелала тебя вернуть. И вот ты здесь. Немой вопрос в глазах: «Как?» — Кавахира не игнорирует — как будто читает его на лице Тсунаеши и ответствует: — Понимаешь, Вселенная, она как бы всесильна. Она никого не спрашивает, ее никто не спрашивает. Тело у тебя теперь немного другое, но оно, так сказать, ничейное — это она создала из остатков твоей детской памяти — тех воспоминаний, которые тебе за четырнадцать лет так и не пригождались и даже во снах не приходили. Не бойся, на Франкенштейна не похож, — тут же успокоил беловолосый, быстро догадавшись о первой и единственной мысли после своих слов, — кожа у тебя одного и того же цвета, волосы и глаза — тоже. На человека похож, — и убийственная серьезность в глазах — только в самых зрачках, казалось, искрились издевательские смешинки. — Так вот. В реальности и года не прошло. Если тебе интересно, то Реборн твое тело уничтожил — сжег, — а остатки спрятал где-то в безлюдных лесах Японии. Я даже могу показать, где именно. — Тсунаеши начинало казаться, что чем дольше Кавахира говорит, тем больше шутит и вообще откровенно веселится. Но сделать парень с этим ничего не мог — во-первых, он говорить почти не может, а когда говорит — чуть не кровью харкает; во-вторых — информация, какая-никакая. — Вонгола тебя поискала-поискала, и теперь активно ищет себе нового наследника. В общем-то, это все, что тебе следует знать. — Беловолосый остановился, едва заметно переводя дыхание. — Ах да, и еще кое-что. Мне наказали тебя обучить — так, чтобы не помер ненароком. И последнее: пока ты не закончишь обучение — ты не выйдешь даже просто в город и вряд ли увидишь людей — здешний лес безлюден, а дом у меня довольно большой — прямо сейчас мы в иллюзии, если тебе интересно. Ты согласен? Вопрос — формальность, так что можно было отвечать, а можно был его проигнорировать. Тсуна не стал и, пару секунд помолчав, собирая мысли в дееспособную кучку, кивнул — твердо, но так резко, что голова закружилась. Кавахира ухмыльнулся глазами и самыми краешками губ и, прищелкнув пальцами, разбил иллюзию — очертания «лесной хибарки» действительно как будто в секунду разбились столь мелкими осколками, что Тсуна и не увидел, но у ног отчетливо растворилась парочка таких. Парень снова огляделся — дом снова деревянный, но из дерева светлого, лакированного, и мха в трещинах, по крайней мере издалека, не видно. Два этажа — на второй, освещенный окном практически во всю стену, вела добротная лестница из той же светлой древесины. Кавахира, только разрушив иллюзию, встал с колен и отошел в сторону, теперь ожидая, когда Тсунаеши осмотрится и найдет его глазами. Когда это случилось, мужчина, хмыкнув, махнул рукой и шагнул в сторону какого-то помещения без двери. Тсуна поспешил за ним — говорить он все еще не пытался. Слишком мало прошло времени с предыдущего приступа кашля. — Твое тело теперь лучше приспособлено к таким тренировкам, какие, например, устраивал тебе Аркобалено Солнца, — вещал над ухом Кавахира, расхаживая из стороны в сторону этой своей почти беззвучной поступью, да Тсуна уже привык к ней — слышит, как гэта дважды ударяются о твердую землю в лесу. — Я не хочу полностью повторять эту безбашенную методику, но парочку элементов я из нее возьму. Я сделаю так, чтобы ты развил все те возможности, которые заложены в твое новое тело. И надеюсь, что ты не станешь ныть. Это была, конечно, шутка, к которым Тсунаеши успел привыкнуть за месяц, проведенный в доме Кавахира. Беловолосый был весьма специфичным человеком, и всегда играл — а подобные фразы у него порой вырывались чисто машинально. Поддразнить, поддеть, откровенно понасмехаться — это вошло в повседневный обиход Тсунаеши так, будто с самого детства в нем присутствовало. В первый раз осознав это, парень только вспомнил колкие замечания Реборна — и хмыкнул: ну да, ему это должно быть уже привычно. Тем более, что Кавахира говорил обидные слова, но зато не наставлял то и дело на Тсуну пушку — это вообще радовало. Не хотелось снова умереть от руки тренера — тем более человека (или не совсем), которому поручили сделать так, чтобы бывший Савада «ненароком не умер», как в первую их встречу выразился сам блондин. Кстати, о блондинах. Тсунаеши теперь именно блондин. Волосы прозрачные и тонкие, такого беловатого цвета, светлые. Кожа тоже посветлела — как будто Вселенная собирала такой образ, чтобы выглядело гармонично. Чуть более крепкая фигура даже в нетренированном состоянии, кости толще, как не преминул заметить Кавахира — и правда, руки были значительно толще и крепче, и не складывалось впечатление, будто их можно сломать как тростинку. Длиннее ноги, короче руки — средний рост, уже сейчас — сто шестьдесят пять сантиметров. Кавахиро говорит, что Тсуна продолжит расти, но за сто девяносто не перемахнет. Волосы непривычно послушные — ложатся на голову, а не стоят торчком, вечно растрепанные, как когда-то. Кавахира сразу предложил постричь их — чтобы длина была средняя, чтобы не мешали ни жить, ни на силовых тренировках. Тсуна согласился — ему было, в общем-то, все равно. И мысль шокировать кого-нибудь из старых знакомых ему пока просто не приходила в голову. Кавахира предложил начать с медитаций — сказал, мол, с таким горлом тебе пока даже бегать путь заказан. Тсунаеши машинально провел ладонью по горлу, натыкаясь на едва заметный в силу возраста кадык — и кивнул, соглашаясь. И именно сейчас он медитировал, пытаясь абстрагироваться от болтовни беловолосого, но никак не мог этого сделать — была у мужчины привычка всегда в такие моменты говорить что-то новое. Тсунаеши прокашлялся, готовясь произнести цельную фразу — у него это уже стало получаться. — Ты можешь хотя бы не говорить что-то, чего я еще не знаю? — Казалось, горло сейчас разорвется — все-таки слишком много слов. Бывший Савада кашлянул, как бы прочищая горло, и вздохнул, снова закрывая глаза и пытаясь сосредоточиться. Кавахира замолчал. «Так-то лучше.» Тсунаеши сказали найти внутри себя источник, этакий очаг — в нем должно находиться его Пламя, еще до конца не разбившее скорлупу, в которую его когда-то запечатали. Кавахира объяснил, что такое Пламя Посмертной Воли — и этим сделал то, чего не желал когда-то делать Реборн. Тот вообще, казалось, объяснять не умел — только приказы и инструкции, третьего не дано. Зато с Кавахирой Тсунаеши наконец понял, что оранжевый огонь, который горел на его голове после выстрелов специальной пули — это то самое Пламя, Пламя Неба, если точнее. И тут наступал один из самых интересных моментов — Кавахира понятия не имел, остался ли Тсуна тем же «Истинным» Небом или переродился в иной атрибут. Он вообще фыркал, мол, тебе бы раньше Грозой родиться или Дождем, но для Неба ты был слишком слабым, слишком неподходящим. Слишком другим. Тсунаеши смотрел на него озадаченно, но, вспоминая Ламбо и Такеши, сравнивал себя с ними. Кавахира вовремя подсказал основные функции этих видов Пламени в Семье: у Дождя — улаживание конфликтов, это Пламя имело свойство успокаивать окружающих; у Грозы — поразительный эгоизм, смешанный с умом — они навсегда оставались детьми и смотрели на мир несколько иначе, как будто через эту призму детства, где все очень просто. Рвались в бой, и если защищали — то защищали на совесть, были преданны. Тсунаеши даже ночью завел себя мыслями о том, каким в будущем станет Ламбо — он видел его из Десятилетнего Будущего, но не так много, чтобы судить. Кавахира на новость об этом только головой покачал и вздохнул — пообещал, если уж такое дело, раньше, чем пройдет десяток лет, Тсуну из леса не выпускать. Тогда парень замахал руками и отчаянно пытался что-то сказать, но, увидев усмешку на лице мужчины, обиженно засопел. — Не волнуйся, я десяти лет с тобой не выдержу, — хмыкнул блондин, разворачиваясь и идя в сторону кухни — они разговаривали в той самой гостиной, в которой когда-то очутился Тсунаеши после развеивания иллюзии. Кстати, об иллюзиях. Кавахира, рассказывая об атрибутах, дошел и до Тумана — и после упоминания присущих, в основном, именно Туманам иллюзий замолчал — у Тсунаеши был весьма логичный посторонний вопрос. На который Кавахира снисходительно пояснил, что он в принципе не имеет привычного обычным смертным Пламени, напомнил, что он — на минуточку — не совсем человек и в принципе «немного управляет мирозданием». Тсунаеши не особенно понял, что должно значить последнее, если рассматривать его именно со стороны наличия Пламени, но промолчал. Во-первых — не понял конкретно, во-вторых — связки еще не восстановились после вопроса. Связки, к слову, вообще долго не восстанавливались — Кавахира это даже стало нервировать. Но после пары попыток Тсунаеши говорить подольше и с меньшими перерывами, они вдвоем убедились, что кровью парень не кашляет — и мужчина с чистой совестью назначил уже на следующий день начало силовых тренировок. Теперь Тсунаеши должен вставать на час раньше и топать на пробежку — сбежать не получится, и лес не покажет ему дом, пока парень не пробежит два километра. Молчаливое и пристальное наблюдение за выглядящим довольным Кавахирой должного эффекта не дало — блондин искусно игнорировал обращенный в его спину взгляд и с аппетитом поужинал, сидя прямо напротив Тсунаеши. Бывший Савада на это только вздохнул и принялся за еду. Ночь выдалась короткая — он и подумать не успел, как уже уснул. В пять его разбудил Кавахира. А на пробежке Тсуна удачно задумался о том, что он так быстро привык почти всегда молчать — и все представлял, как бы все сложилось, если бы он так же не мог говорить и в прошлой жизни, когда еще был самым обыкновенным Тсунаеши Савадой. И в какой-то момент просто увидел невдалеке очертания дома Кавахиры, с удивлением осознавая, что пробежал свои два километра. Рано было радоваться — беловолосый садюга-очкарик с каждой неделей повышал норматив на еще один километр, ни слова не говоря Тсунаеши. Хотя в конце полугода вообще открыл секрет: он ежедневно немного удлинял его утренний путь. И напомнил, что теперь у парня дыхалка и выносливость хоть куда. Тсуна согласился и молчаливо простил тренера. — Тсуна! — Знакомый уже как пару лет голос резко прозвучал прямо напротив — и Тсунаеши поднял глаза, расширенные от удивления. И в них легко читаемый, но все еще молчаливый вопрос: «Что случилось?» Парню казалось, что Кавахира должен уже его мысли читать, а не простенькие вопросы, написанные на лице. — Какого черта ты на девчонку похож? — Кажется, это искреннее удивление. Тсуна же легким поднятием бровей выражает свой скепсис. — Ты зашел в баню, застал меня голым — и это твой вопрос? — Хочешь-не хочешь, а жизнь научит целые матерные тирады заменять краткой фразочкой из десяти слов. Даже без саркастических «то есть», которые порой так любил Кавахира. — На язык просятся маты, — честно признался Тсунаеши, видя, что друг молчит. — Почему у тебя волосы так отросли? — задал более конкретный вопрос блондин, опираясь спиной на дверной косяк в предбаннике. Тсуна, вздохнув, опустил полотенце, которым сушил волосы, на плечи, складывая руки на груди. — А ты попробуй месяц медитировать в одиночку и не иметь возможности подстричь волосы, которые за неделю отрастают на пять сантиметров. — Он сказал это на одном дыхании и был собой горд — импровизации требовали больше сил и фантазии. Получилось далеко не так плохо, как можно было ожидать. Кавахира продолжал задумчиво молчать, а Тсунаеши, поняв, что это ему дается возможность закончить свои дела, быстро насухо высушил волосы (за месяц они стали отвратительно сальными, и первым делом по возвращении Тсуна направился не в дом, а сразу в баню), потом немного обтерся сам и надел сухую одежду — трусы, шорты, футболку. Сел на скамейку и попросил Кавахиру приоткрыть дверь — голова немного гудела от долгого пребывания в жаркой, недавно истопленной бане. Стоит упоминания знаменательная привычка Тсунаеши — в силу того, что он не может говорить за раз слишком много и ему приходится экономить слова даже при кратких выкладках, парень не говорит «спасибо» и «пожалуйста». Вместо них, как вместо простеньких вопросов, были благодарные кивки и просящий взгляд — порой казалось, что Кавахира в самом деле или всегда смотрит на его лицо, ища в нем слова, или читает его мысли. Иначе как объяснить то, что блондин, хмыкнув, толкнул дверь, которая сама застыла, открывшись на пару сантиметров. Тсунаеши кивнул и зарылся пальцами в блондинистые волосы, которые теперь отросли до лопаток. — Стричь будем? — наконец сказал Кавахира, глядя в глаза Тсуны. Тот, пару секунд подумав, отрицательно покачал головой. — Чего так? Хочется тебе с ними возиться — их же чаще мыть придется. — Как будто я и так несколько раз в день не хожу в душ, — хмыкнул Тсуна, напоминая о замечательной привычке, вызванной необходимостью — обычный утренний моцион школьника, типа умыться-почистить-зубы, после начала пробежек ему заменил полноценный душ — ибо амбре чувствовал и сам Тсунаеши, и острый на язык Кавахира, не стесненный в выражениях, как сам бывший Савада. — Ладно, ладно, — подозрительно быстро согласился Кавахира, но не прошло и минуты, как мужчина раскрыл свой замысел: — Потренируюсь плести косички — вдруг у меня когда-нибудь все-таки появится ребенок? Дальше было жестокое насилие над порой чересчур словоохотливым Кавахирой — впрочем, находясь в бане, Тсунаеши всего лишь пару раз окатил блондинистого слугу Вселенной холодной водой и защекотал. В доме бы пары лишних ведер ледяной воды не нашлось. — Ты серьезно хочешь найти их? — Кавахира стоял, оперевшись на дверной косяк с внешней стороны кухни, и наблюдал за непонятными сборами Тсунаеши. Что ему отсюда брать? Тут единственное, что могло считаться его собственностью, была одежда — и той не так чтобы много. Хотя Тсунаеши просто искал зубную щетку и носки — из этого и складывалось впечатление «сборов» — мелочи постоянно пропадали неизвестно куда. — Я хочу увидеть маму, — сказал парень, найдя, наконец, пару разных носков — как раз тех, которых не хватало, и увидев с того же места зубную щетку, нашедшуюся на бывшей книжной полке. — Ты говорил, что она все еще живет в Намимори? — Вопросительная интонация слабая, но она есть — Тсунаеши очень хорошо уяснил, что люди живут в поразительном непостоянстве, особенно связанные с мафией. Кавахира кивнул, не прекращая водить головой вслед за блондином — очки не позволяли следить взглядом. — Ты думаешь, она тебя узнает? — Ты не знаешь мою маму. — Тсунаеши усмехнулся, затягивая шнурок сверху рюкзака и завязывая. — Лицо-то почти не изменилось, — добавил парень, переведя взгляд на друга. Кавахира фыркнул, силясь не сделать то же обиженное лицо, которое так полюбилось Тсунаеши. Они за эти шесть лет на самом деле подружились. Кавахира раздраженно информировал «ученика» каждую неделю о всем, что происходило с его Хранителями и матерью; Вонгола его интересовала в последнюю очередь. Мужчина видел, как задумчив порой после различных новостей парень, и понимал, о чем он так усердно думает — о том ли, что Гокудера переехал в Италию, или о том, что Ямамото, Рехей и Хибари так и живут в Намимори. Казалось, одной из самых волнующих была новость о том, что Хибари теперь якудза, а дети все еще живут с мамой — Емитсу их после смерти Тсуны как будто совсем забыл. Кавахира с удовольствием отметил, что шатен сразу после этой новости был исключительно рад. Тсунаеши называл его другом. Кавахира, долгое время обдумывая этот вопрос, все же ответил взаимностью. И сейчас обоим было трудно проститься друг с другом: шесть лет — долгий срок. — Мы еще увидимся? Тсунаеши не чаял вернуться сюда — слишком сложно, почти невозможно. Кавахира силен, но над ним стоит Вселенная — и она вернула Тсуну, чтобы он жил дальше, а не развлекался вечно в лесу Кавахиры. Сам слуга Вселенной долго молчал, не то думая над вопросом парня, не то думая, говорить правду или солгать. — Может быть, — наконец, произнес он, — очень может быть. Это не я решаю. Ты вообще не должен был знать меня, — сказал мужчина, поднимая глаза на длинноволосого Тсунаеши, который уже как три года не стригся — все какие-то дела, усталость, лень или обыкновенное нежелание не давали. Блондинистые волосы, завязанные голубой ленточкой в низкий хвост, уже спускались немного ниже пояса. Сам парень, как и предсказывал Кавахира, достиг ста восьмидесяти восьми сантиметров и теперь рос очень медленно — так, что и не заметишь толком. Тсунаеши на такой ответ как-то грустно хмыкнул и опустил голову в пол, садясь на диван. — А все-таки я привык к тебе, — тихо и хрипло, как когда-то давно, в самый первый день, сказал Тсунаеши. Теперь хмык — гордый и громкий — последовал от Кавахиры, и блондин услышал, как босые ноги прошествовали к дивану — затем к тому же почувствовал, как прогнулся рядом диван. Рука — та самая, что в первый день накрыла его грудь, облегчая кашель — накрыла спину. — Это мои слова, — и в голосе чувствуется боль — когда не можешь много говорить, учишься и слушать, слышать то, чего раньше не заметил бы. Тсуна покосился на Кавахиру. — Я бы тебя обнял, да ты меня потом пинками выгонять будешь, — поднявшись на локтях, сложенных вдоль широко расставленных ног, хмыкнул Тсунаеши, но улыбнулся — сложно было не улыбаться, когда так хотелось. И ему даже показалось, что Кавахира — этот острый на язык, строгий и такой холодный раньше Кавахира — улыбнулся в ответ — просто приподнял самые уголки губ, а в зрачках снова заблестела смешинка — только добрая, соответствующая ситуации. — Ладно, давай, иди, — мужчина убрал руку, тут же крепко сжимая ее своими длинными, бледными пальцами, — ты сам так решил — я надолго задержал тебя. — Только не говори: «Мне нечему тебя учить», — поспешно ответствовал Тсунаеши, зная, что сейчас последует что-то в этом роде. — Но, да, сантименты — вещь лишняя. — Я выведу тебя из леса, — кивнул Кавахира, вставая вместе с Тсунаеши. Парень закинул на плечо рюкзак и кивнул — он сам выбрал, разве нет? Тсунаеши, выйдя из леса, удивленно огляделся — нет, конечно, таких уголков полно во всей Японии, но ему показалось, что он в Намимори. Отрезок леса, не застроенного домами, детская площадка неподалеку и, что самое главное, название улицы — все было так, как он помнил. Только дома вокруг и площадка так и дышали старостью, но это ничего, так и должно было быть. Спохватившись, Тсуна обернулся к лесу, но тут же понял, что опоздал — Кавахиры уже не было видно. Лес снова стал обыкновенным лесом позади городка Намимори. Вдохнув поглубже, Тсунаеши зашагал, вторя интуиции — положился на нее, не совсем помня, как пройти отсюда к дому. Ведь уже столько лет прошло… Когда он вышел из леса, он взглянул на наручные часы, обычно не работающие в доме Кавахиры — два двадцать. Кажется, как раз в это время заканчиваются занятия в средней школе Намимори. Интересно, а Ламбо посещает какой-то клуб? И да, Бовино пошел в школу. После заварушки со смертью — дефис: пропажей — Тсуны про самого младшего Хранителя все забыли. А Ламбо тем временем рос — и Нана как-то умудрилась усыновить мальчика, получив на него документы, и отдать в младшую школу, затем и в среднюю. Подробности Кавахира говорить отказывался, мол, он не еженедельная газета. Так что Тсунаеши жаждал увидеть тринадцатилетнего Ламбо. Фуута иногда навещал Нану, а И-Пин бывала там довольно часто, но набегами, когда бывала в этой стороне по делам. Кавахира даже делано рассеянно обронил, что порой с ней на огонек забегает и Фонг. Ямамото и Рехей тоже регулярно навещают его мать, Хибари просто пристально следит за тем районом — в итоге оказавшемся самым спокойным и единственным, не наводненным якудза даже из Семьи самого Облака. Тсуна, идя по знакомым с детства улочкам, только сейчас подумал о том, чтобы вступить в ту же организацию, что и Хибари. Но помотал головой и пока отмел эти мысли — черт возьми, один раз его уже убили, неужели ему хочется и второго? Наверняка последнего. И вот, знакомая улица — Тсунаеши мысленно отсчитывает дома до родного коттеджа. Даже входить сначала как будто боится — а из приоткрытого окна на кухню, тем временем, слышится негромкая песня голосом мамы. Парень глубоко вдыхает и медленно выдыхает — не стоит вваливаться в дом позже Ламбо, мама имеет привычку устраивать обед сразу после прихода ребенка из школы. Встретиться с ней стоит раньше — и либо убедиться, что Нана его не признает, либо наконец обнять женщину. Все-таки почти семь лет прошло… Он решается. Заходит во двор, боясь, чтобы калитка не скрипнула — не скрипит, видимо, наличие в доме маленького мужчины все-таки что-то да значит. Или Такеши с Рехеем постарались? И не угадаешь ведь. Звонит в дверь. Он слышит, как мама выходит из кухни, приближается к двери. Сердце уходит в пятки — Тсунаеши так и подмывает сбежать. Почему? Он ведь не намеренно умер тогда, никто даже предугадать такого поворота не мог. Или боится, что все-таки не узнает? Мало ли чего он Кавахире сказал — Тсуна не может ручаться за то, что Нана все-таки узнает его! Но дверь открывается, и Нана стоит на пороге — большие карие глаза на мокром месте, руки дрожат и тянутся не то к лицу, не то к нему, к… — Тсу-кун?.. — Да, мам, — слова как никогда путаются в голове — Тсуна захлебывается и ими, и нахлынувшими эмоциями, — я дома. Женщина порывисто обнимает его — он теперь выше, и мать плачет, носом зарываясь в рубашку на его груди. Тсуна, сперва изрядно струхнувший и было одернувший руки, все-таки медленно и чуть-чуть дрожа опускает их и кладет на вздрагивающую спину мамы, поглаживая. Прижимается, наклоняется лицом к голове Наны — к волосам, приятно пахнущим вкусной домашней едой, — вдыхает этот родной запах. Звук открывающейся калитки — мама ноль внимания. А Тсунаеши не успевает обернуться, как слышит оклик: — Эй, ты! Не смей обижать маму! — Требовательный мальчишеский голос. Только инстинкты помогают Тсунаеши среагировать быстрее и остановить пацана — непонятно только, как это одной только настойчивой ладони на лбу сорванца хватает. А тот еще пару секунд отчаянно машет ручонками, пытаясь задеть наглеца, который заставил маму плакать, и все-таки останавливается, поднимая глаза. — Тсуна-сан? Пальцы давно нащупали то самое афро, которое когда-то было размером чуть ли не больше самого пятилетнего мальчика, и которое теперь говорило само за себя о личности мальчишки, бросившегося к Нане на помощь. Тсунаеши не ответил на вопрос Ламбо — только тепло улыбнулся, как когда-то давно, семь лет назад. А маленькая Гроза почувствовал это и тоже кинулся, плача и захлебываясь, его обнимать. Бовино был ростом Тсунаеши чуть выше пояса. Парень в какое-то мгновение даже дернулся, глядя в чистое, бескрайнее небо — ему показалось, что он почувствовал этот ехидновато-улыбающийся взгляд Кавахиры. Но на небе ни облачка не было, не то что беловолосого друга.