Выстрел

— Так значит, Ламбо, ты теперь мой младший братик? — Тсунаеши, сидя на соседнем стуле с Ламбо, разворошил кудрявые черные волосы. Гроза зажмурился от удовольствия и кивнул — и Тсуна видел, как покраснели щеки мальчика. — Ты помогал маме, пока меня не было? — Да, Тсуна-сан! — гордо откликнулся школьник, едва ли не ударяя себя в грудь. — Ну-ну, Ламбо-кун, — Нана, говоря так ласково — Тсунаеши даже задался вопросом: всегда ли она так говорила? — поставила перед ними две тарелки с обедом — Ламбо чуть меньше, чем Тсуне — все же он и в школе ел, — какой Тсуна-кун теперь «сан»? Он же твой брат, — и совершенно неповторимая — должно быть, материнская — улыбка. Маленькая Гроза быстро соображает и отвечает громко и четко: — Ламбо помогал маме, пока тебя не было, Тсуна-нии-сан! И теряется — ручки дрожат по направлению к Тсунаеши, и парень, спустя долгие секунды поняв, что мелкий хочет его обнять, первый прижимает кудрявую голову мальчишки к своей груди, а тот уже после вцепляется в его спину. Тсунаеши немного смущенно смотрит в глаза мамы, но та улыбается — улыбается и он. — Ламбо-кун, все, Тсуна-кун тоже хочет покушать, — говорит Нана, и слова действуют лучше всякого средства — Бовино отлипает от Тсунаеши, пусть немного нерешительно, и поворачивается к своей порции. Ладони в молитвенном жесте — Тсуна едва успевает повторить за подростком — и звонкая фраза: — Итадакимас! Тсуне даже кажется, что он и не помнит, чтобы так энергично ели — а Ламбо сметает с тарелки все подчистую и уже хлебает апельсиновый сок, когда Тсунаеши только прикончил половину порции. — Что такое, Тсу-кун? — Мама сидит напротив, головой устало опираясь о ладонь. — Не вкусно? Тсунаеши отрицательно мотает головой и, боясь расстроить маму, отвечает полностью: — Нет, мама, просто не привык к таким большим порциям… — Дыхание подводит, и он громко кашляет — впрочем, все в порядке, это всего лишь кашель. Тсуна слегка боязливо снова оглядывает маленькую, но вновь появившуюся у него семью, ища чего-то, чего не хотел бы видеть в их глазах. И не находит — в обеих парах лишь искреннее беспокойство. — Тсуна-нии, тебе плохо? Ты заболел? — сразу звонко спрашивает Ламбо — а Тсуна смотрит на него слегка растерянно и, собравшись, все же качает отрицательно головой. Мама смотрит с тревогой, но молчит. Тсунаеши всем своим видом просит: только не при Ламбо. — Ламбо-кун, иди, приберись в своей комнате — Тсу-кун сегодня будет спать с тобой, — поразительно контролируя голос, говорит Нана, смотря прямо в зеленые глаза маленькой Грозы. Тот, растерянно перебегая глазенками от мамы к Тсунаеши, все-таки, надувшись, оставляет полупустой стакан на столе и слезает со стула, направляясь прямиком в комнату. Не оборачивается, даже чтобы показать язык, даже перед самой лестницей — чувствует, что ему расскажут. Пока не рассказывают, а потом расскажут. Он это твердо знает — не знает, откуда, но знает. — Тсу-кун, говори. — Мама смотрит требовательно, строго — Тсунаеши не помнит, чтобы она смотрела так раньше. И Тсунаеши, подготавливая связки, глубоко вдыхает, чтобы сказать едва ли не самую длинную фразу за все шесть лет с Кавахирой: — После моего исчезновения я заболел, связки так до конца и не пришли в норму, так что я не могу много говорить, — и ожидаемо закашлялся в кулак, по привычке сгибаясь к полу. Почувствовал, как мамины теплые руки гладят по спине — так успокаивающе, хотя вся боль от речи все равно в горле — как бы действия бесполезны, но… все-таки мамины прикосновения такие приятные. Парень выпрямляется и с виноватой улыбкой берет мамины руки в свои, качает головой, мол, все в порядке. — Это просто кашель, мам. — И кажется, что если он не скажет этого «мам», то фраза не будет иметь тот же смысл, что был задуман. Кажется, что Нана не верит — хотя это правда, — но женщина молчит и вздыхает, как бы уступая: мол, ладно, допустим, я поверила про болезнь. — Ладно, — она протягивает одну руку, гладя его по голове, — но твои волосы? Это же не краска? — Она говорит проницательно — говорит и смотрит так же. Так, словно наперед все уже знает. Тсунаеши не может лгать, глядя в эти глаза, и покорно кивает. Но молчит — не может ничего сказать. — И твои глаза, и цвет кожи, и сложение, — тем временем продолжает Нана, так и говоря, что хочет все узнать. — Тсунаеши, я твоя мать — и я знаю твое тело так, как ни один человек не знает, даже ты. — Слишком большие для азиатки карие глаза прищурены, глядят с подозрением. И, найдя, наверное, в глазах сына мольбу не продолжать, женщина вздыхает, глядя с искренней просьбой: — Хотя бы скажи, что сейчас ты в порядке. На это Тсунаеши, снова излучая тепло, хотя и побаиваясь улыбаться — все же он столького не может рассказать собственной матери!.. — кивает. — Только не могу много говорить, — добавляет он, чтобы точно, чтобы совсем честно. — Правда, мам. Клянусь тебе. — Ладно. — Кажется, что Нана едва сдерживается, чтобы не заплакать — ей обидно, хотя она и понимает, что у ее мальчика всегда были от нее секреты. Что это началось с того самого дня, когда она впустила в дом Реборн-куна, и что все эти секреты — лишь для того, чтобы защититить ее. Например, Тсуна решил не говорить о своей смерти от руки Реборна по той простой причине, что мама разозлится — а если мама разозлится, то парень не может за нее ручаться. Хочется пошутить, что она и сковородкой Аркобалено прижучит, но в то же время интуиция истерично звенит — мол, даже не шути, идиот. Реборн — лучший киллер мира. Он из пистолета, наверное, даже самого бога убьет — особенно, если опасность будет грозить конкретно его, Аркобалено Солнца, жизни. — Тсу-кун, ты ведь не против поспать сегодня с Ламбо-куном? — Она собирается с духом и снова говорит, словно щебечет — энергично и весело, с привычной улыбкой. — Он теперь живет в твоей комнате. А завтра, пока он будет в школе, вместе уберем ту пустую комнату напротив, хорошо? Тсунаеши кивает — на его губах снова расцвела улыбка, и он старается говорить взглядом — он уже понял, что мама понимает и читает его, может, даже лучше, чем Кавахира. Мама, кажется, удовлетворена и такой беседой с сыном, но взгляд ее ненароком падает на висящий на одной из стен календарь, на котором в списке «Запомнить!» весьма говорящее напоминание: написанная мальчишеской рукой строчка: «Суббота, 16:00. Рехей, Такеши». — Ой, Тсу-кун, — это воспоминание так неожиданно, что она всплескивает руками прямо перед носом блондина, — сегодня же должны зайти Такеши-кун с Рехеем-куном. Тсунаеши этого не ожидал. Он же не знал, что оба спортсмена приходят именно в субботу! И не догадался уточнить у Кавахиры заранее — как назло… Вдох-выдох — Нана видит волнение, написанное в глазах сына и молчит, ждет, когда он спросит, когда будет готов. Тсунаеши приготовился. И переводит на маму взгляд, в котором женщина ожидаемо читает: «Когда?» Мамины глаза перебегают к электронным циферкам на табло микроволновки. — Сейчас, — говорит она, не успевая подумать. — Тсуна-кун, тебе ведь можно здесь быть, правда? Тебе можно видеться с Ямамото и Рехеем?.. Тсунаеши опять берет мамины руки и сжимает в своих, смотрит прямо в глаза — и успокаивающе качает головой. Вот же, придурок, начал беспокоиться — только маму испугал! Пора бы привыкать, что нет тут Кавахиры, у которого на такую реакцию Тсунаеши всегда один ответ — оздоровительная затрещина. — Я дома, мама, — напоминает Тсунаеши, — все хорошо. — А поточнее? — Женщина хмурится, но Тсунаеши встряхивает ее маленькие аккуратные ладони в своих. — Я могу видеться со всеми, кто живет в Намимори, в Японии, — позже, подумав, расширяет этот диапазон Тсуна, вообще-то не до конца уверенный даже про город (хотя Кея наверняка вытурил отсюда всех остававшихся вонгольцев), и набирает в грудь новую порцию воздуха, чтобы продолжить: — Лучше раньше, чем позже, — и это относится уже конкретно к Хранителям — и мама понимает это, улыбается, чуть щуря глаза. Через пару минут, в течение которых мама просто рассматривает его, не прекращая улыбаться, а он тоже молчит, уже отвыкший постоянно вести беседу, если не один, с улицы слышится смех двоих парней — Тсунаеши почему-то с легкостью опознает это — и затихший на подходе к дому разговор. Вскоре — звонок в дверь. — Сам откроешь? — Мама не уверена, и это видно — она смотрит в лицо Тсуне, но краем глаза как будто проникает и за дверь, где стоят двое старых знакомых сына. Тсунаеши кивает, давно решившись — ведь лучше раньше, чем позже. — Уверен? — Он уже встал, но мама еще цепляется за его ладонь. Он ободряюще улыбается. — Я больше никуда не уйду, мам, — обещает он, и твердо намеревается выполнить это сложное обещание — никуда не уходить. Все-таки он родился мафиози и даже после смерти и фактически перерождения не имеет права перестать им быть. Нана отпускает более светлую, чем когда-то давно, ладонь сына и провожает его беспокойным взглядом до самого поворота, за которым парень скрывается, направляясь уже непосредственно к двери. И он даже для проформы не смотрит в глазок — он узнал эти голоса еще на подходе. Открывает дверь — и затихают все разговоры. Тсуна жалеет, что не вдохнул поглубже заранее — сейчас как-то резко стало не хватать воздуха. Разряжает обстановку именно он, прикрыв глаза и негромко вздохнув. — Савада? — Первым от шока отходит, что весьма неожиданно, Рехей. Он придирчивым взглядом осматривает его — впрочем, то же делает Ямамото. — Да ну, не похож, — негромко, но убийственно серьезно выдает Такеши. Тсуна его понимает — одно дело, что узнала мама, а другое — друзья. — Именно, что похож, — наставительно говорит Рехей, переводя взгляд на Дождь. — А меня спросить не забыли? — все же говорит Тсуна, чувствуя, что просто так тут не обойдется. Ламбо — самый младший, Гроза, и самый чуткий к его Пламени. Для этих двух чурбанов, чтобы они его окончательно признали, пришлось бы его именно зажечь — иначе до конца прочувствовать не смогут. — Савада, это же экстремально ты?! — Рехей, оказывается, ничуть тише не стал — все такой же оглушающий голос, который он как будто специально для приветствия Наны утихомиривает на минуту. Тсунаеши хочется прочистить уши, но парень внезапно чувствует, как крепкие руки сгребают в охапку, прижимая к груди и дыша в затылок: — Тсуна… — Всего лишь какое-то имя на выдохе, но голос, которым его произнесли, будоражит все в Тсунаеши. — Эй, Такеши, ты его это… экстремально не раздави! — нерешительно выкрикивает Рехей, наклоняясь и пытаясь найти глаза Ямамото, но натыкается на теплый и просящий взгляд Тсуны. «Не надо.» Солнце кивает, и не может сдержать этой привычно широкой — с зубами — улыбки. Смотрит, как жмется к Небу Такеши, и как будто ждет своей очереди. Совершенно неожиданно Такеши отстраняется от Тсуны, буквально ставя его на ноги, и требовательно спрашивает: — Ты где был? — У меня экстремально тот же вопрос, Савада! — поддакивает Рехей, и в дверях замечает выглянувшую из кухни Нану. — Экстремально здравствуйте, Савада-сан! — громче, чем при разговоре с Тсуной, выкрикивает боксер, рассчитывая на далекую дистанцию. Тсуна искренне удивляется, что не оглох — и оборачивается к маме. Видя в ее глазах беспокойство, улыбается и кивает. — В гостиной, ладно? — только и говорит он. Ямамото Дождь, он умный, проницательный — поймет, Тсунаеши надеется, что к чему. — Ламбо уже знает? — только шепчет брюнет, снимая кроссовки, прежде чем войти в дом семейства Савада — вновь ставшего больше. Тсунаеши отрицательно качает головой. — Он же ребенок. — Тон неодобрительный, строгий. И Такеши, и Рехей удивительно слаженно хмыкают. — Гроза, оставшаяся без Неба на долгих семь лет, взрослеет быстрее, — заметил Ямамото, как бы намекая, причем очень настойчиво намекая, что надо позвать Ламбо. — Хибари тоже экстремально интересно! — прокричал Рехей, и от неожиданности, казалось, оглох даже стоявший рядом с Солнцем Такеши. — Простите, — смутился спортсмен, наткнувшись на хмурый взгляд Тсунаеши, — но он тоже имеет право узнать. Он же тоже в городе. — Ага, но у него разве сегодня дел нет? — напомнил Такеши, переводя взгляд задумчивых янтарных глаз на семпая. — Он вроде говорил про какое-то собеседование… — Но он всегда оставляет собственных людей рядом с этим домом, — еще более резонно заметил Рехей, на что Тсунаеши, кажется, среагировал первым. А Сасагава продолжал: — И он бы приказал доложить… Тут же раздался требовательный звонок в дверь — Тсунаеши до этого не слышал за ней ни звука, а стоявший за дверью словно только и ждал, пока Солнце заговорит о «доложить…». Звонок не повторился, и Тсуна, беспокоясь, как бы родное и весьма нервное Облако не выбило дверь, юркнул между двумя Хранителями, роняя: — Вам бы отойти. И он имел в виду только то, что Кея — не Такеши, он на пороге стоять не будет. Ямамото проворно переместился на возвышение, притягивая за собой и растерявшегося Рехея. Тсуна, не допуская той же ошибки, что чуть раньше, открыл дверь, уверенный в том, что за ней — Хибари Кея. — Камикорос, зверек, — и не ошибся. Тот же строгий голос, те же тонфа, вместе с руками показавшиеся из-под пиджака, те же стального цвета глаза. Тсуна не сопротивляется, знает — сейчас его бить не будут. Но Кея все равно быстро перемещается, и вот уже высоко поднимает подбородок Тсунаеши, прижимая тонфа в горлу оного, а вторую держа сбоку и как бы ненавязчиво упирая в ребро. — Где ты был так долго? — Я все расскажу. — Тсунаеши говорит спокойно, хотя и впуская в голос какие-то эмоциональные нотки, чтобы не смутить Хранителя еще больше, чем он уже — Хибари увидел, что тот, кого он повязал, на прежнего Саваду Тсунаеши не очень-то похож… — А теперь опусти оружие — если мама увидит, я сам тебе устрою камикорос. — Голос жесткий, похоже на приказ — Хибари нехотя, но все же слушается и поспешно прячет тонфа под пиджак. Тсуна массирует горло и не сводит взгляда с изменившегося Кеи. Переводит взгляд на Ямамото с Рехеем, говорит: — Я пойду, позову Ламбо, — и, не говоря ничего больше — чего только стоила фраза про оружие — уходит, тихо поднимаясь по лестнице наверх. Хибари, все еще находясь в немом замешательстве и не показывая этого, кажется, ни единым мускулом, смотрит на Такеши. — Это и правда он? Ямамото вздыхает, но поспешно кивает, подтверждая. Окажись он сам в таком положении и имей людей, которых можно было бы спросить, Дождь бы сделал то же, что Облако. — Это экстремально тот самый Савада, — громко шепчет Рехей, как наиболее чуткий к Пламени в повседневной обстановке (не в повседневной — Облако, который может прочувствовать источники Пламени на определенном расстоянии вокруг себя). — Я чувствую, — пояснил для пущей уверенности боксер, серьезно глядя на Хибари. Тот, опомнившись, слыша детские шаги на лестнице, быстро скинул обувь и поставил ее ровнехонько рядом с обувью маленького Ламбо. — В гостиную, — спускаясь и поймав взгляд Хранителей, Тсунаеши указал на комнату, находившуюся сейчас слева от него. — Ну, во-первых, — Тсунаеши сказал это и намеренно прочистил горло, продолжая: — я не могу говорить много за раз, так что не камиоросьте меня за, — он вздохнул, — лирические отступления. Связки не в порядке. — Нам сказали, что ты исчез, — решил отозваться на эту новость Такеши, прикипая анализирующим взглядом к боссу. Тсунаеши состроил скептичную рожу — именно рожу, такую обычно делал даже не он сам, а Кавахира. Ямамото на это отреагировал, развивая рассказ: — А потом, не найдя никаких следов, они объявили тебя условно погибшим и стали искать другого наследника, а нам указали на все четыре стороны. — Вам небось эту новость Реборн принес? — Тсунаеши говорил негромко — старался не потревожить маму. Впрочем, парень чутко прислушивался и слышал, как она снова напевает эту ее неизвестную песенку и моет, кажется, посуду. Да, это тот самый звон. Тем временем на его вопрос ответили кивками Рехей и Ямамото — Хибари же с Ламбо выбрали, кажется, просто напряженно вслушиваться. Почему Тсуна так не похож на самого себя? Почему от него теперь не несет таким родным Пламенем с противоположного конца города? — Реборн убил меня тогда, когда я «пропал», застрелил. — Тсунаеши не выделил голосом «пропал», но все же смысл не позволяет оставить это слово без кавычек. — И я прямо сейчас требую, чтобы вы не мстили ему. Никогда. Это его ошибка, и мы больше ничем не связаны с Вонголой. — Тсунаеши закашлялся — и ведь знал, что не стоило говорить этого без пауз, без расчета. Он хотел как можно больше вместить в эту короткую фразу — но связки послали далеко и надолго. Откашлявшись, он быстро прочистил горло и оглянулся: сперва на кухню — мама отвлеклась, но уже снова, видя его глаза, обращенные к ней, отвернулась к раковине, продолжая напевать; затем на Хранителей, окружаших его. — Все в порядке — я же предупреждал, — напомнил Тсуна, как бы подтверждая, что это то самое, о чем он говорил. — И… почему ты жив? — задал резонный вопрос Такеши, который, видимо, единственный был сейчас в состоянии помогать с рассказом. — Расскажу — не поверите, — заверил Тсунаеши и, наберя в лекие побольше воздуха, продолжил: — Я умер слишком рано, и Вселенная скроила мне новое тело из моих детских воспоминаний. — Он быстро снова прочистил горло и договорил: — Шесть лет я учился, и вот я здесь. Ох, горло сегодня ночью мне спасибо не скажет, — дополнил тут же парень, касаясь горла и снова массируя его, найдя то действие — которое было для пафосу — после атаки Хибари весьма полезным в практическом смысле. Кея, сидевший справа от Тсуны, хмыкнул на его последние слова — вслед за Облаком отмерли и остальные. — Тогда понятно, почему ты иначе выглядишь, — протянул задумчиво Рехей, снова пробегаясь глазами по всему телу Босса. — Я наверняка повторю чьи-нибудь слова, но… Сложение, цвет кожи, глаза, волосы. Совсем другие волосы, — сразу стало ясно, что больше всего впечатлило боксера, — ты был похож на ежика семь лет назад. Эй, кстати, а куда девался еще год? — заметил Сасагава, сразу после малейшего осознания, которое появилось на его лице, задавая вопрос. Остальные, тоже сообразив, как по команде уставились на Тсуну, из-за чего он несколько растерялся. — Я так понял, что, — он вдохнул, — Вселенная собирала меня по кусочкам в это время, — и сразу такой тонкий намек, мол, эй, я тоже не все знаю. Хибари мелко кивнул, удовлетворяясь таким ответом. Такеши договорил про изменения вслед за Рехеем: — И еще связки, да? Раньше ты мог спокойно говорить. — Он помешкал, но все же предположил: — Это какая-то ошибка или расплата за более крепкие кости?.. Тсунаеши не смог не улыбнуться — «ошибке» в разговоре про его воскрешение руками непосредственно Вселенной звучала на самом деле весьма забавно. Но в его голове давно билась птицей та же мысль: его неспособность говорить — чужая ошибка или расплата? Мол, а не много ли захотел, ан нет, я все же возьму с тебя свою цену. — И связки, — тем не менее, кивнул Небо. — И еще немного Пламя. Я раньше был Истинным, чистейшим. — Так и хотелось сунуть куда-нибуть «пресловутым» — кажется, Хранители это тоже почувствовали и неуверенно заулыбались, даже Кея перестал быть таким грозным. А Тсуна продолжил: — Теперь есть пара довольно значительных примесей. Возможно, вы из-за этого, — он кашлянул, — растерялись сперва. — Ламбо-сан не растерялся! — громогласно объявил ребенок. Такеши растерянно оглядывался — он, получается, босса из-за пары примесей не признал? Стыдоба, да и виновато он себя чувствует… Хибари снова за секунду стал хмурнее тучи — Тсуна едва ли не слышал, как над его головой летают, каркая, сотни ворон. И только Ламбо смотрел упрямо на Тсуну, требуя подтверждения, и Рехей ждал продолжения — он Солнце, медик и воин, а не сенсор — он осознанно принимал тот факт, что не узнал Тсуну, потому что его Пламя изменилось, стало слабее… — Ламбо не растерялся, — твердо кивнул Тсуна, привлекая этой твердостью внимание расклеившихся Хранителей. — Рехей как Солнце часто лечил всех нас, и узнал отголоски моего Неба, — говорил он и, вдохнув, продолжил, — Кея набросился на меня, почувствовав за дверью мое Пламя, а не дожидаясь зрительного подтверждения, — и, в последний раз, кашлянув, Тсунаеши договорил: — Такеши обнял меня, не дожидаясь ответа на вопрос Рехея. — Он перевел дыхание и подытожил: — Это нормально — я иначе выгляжу, говорю и чувствуюсь вами, и вы меня слишком давно не видели. — Он виновато улыбнулся — в последнем уж совсем он виноват. Совсем он… — Но я все же не должен был забывать тепло своего Неба, — смущенно отозвался Ямамото, но, видя эту всепрощающую улыбку и взгляд, в котором так и читалось «Я уже сказал», спешно договорил: — Но я понял, понял, что все в порядке, что никто не виноват и все такое, да? — Такеши улыбнулся, глядя исподлобья. — Мальчики! Идите пить чай! — крайне вовремя раздался зов мамы — и Тсунаеши понял, что до этого слышал, как она включила воду в кране, как налила с нуля какую-то металллическую емкость, как поставила ее на плиту — и теперь, как свистел чайник. — Надо идти, — мягко улыбнулся Небо и оглядел Хранителей, которые уже вставали со своих мест — рассказ был долгим и волнительным. Такеши чем-то поддразнил Ламбо, на что тот очень бурно отреагировал, тыча маленькими пальчиками под ребра Дождя. На помощь подоспел Рехей, похоже, попросивший не мучить Ямамото, чуть отодвигая его за плечи от источника тычков. Затем, видимо, Кея сказал что-то обличающее — и Бовино растерянно повернулся, глядя на Облако, как будто не ожидавший такой подставы. Рехей посмеялся над сказанным Кеей замечанием — и получил порцию тычков под бок… — Эй, Тсуна-нии, — Ламбо, обернувшись ненароком, пока тыкал под ребра боксера, увидел, что Тсунаеши так и не сдвинулся со своего места — и поспешил поторопить свое Небо, возвращения которого он так ждал, — ты чего не идешь? Вставай, а то весь кипяток кончится. — Да ты же сам чай пить не можешь — апельсиновым соком перебиваешься. — На этот раз Тсуна услышал замечание Такеши — и увидел в нем отпечаток пахнущей порохом лапы Хаято. Как будто Дождь старался заменить ушедший от них на другую сторону Ураган, который навещает эту семью уж совсем редко, и изредка, когда может, подшучивает над Ламбо, чтобы мальчик не грустил лишний раз. О да, по колкостям тоже можно скучать — Тсуна же вспоминал с ностальгией колкие словечки сначала Мукуро, а затем к нему добавился и Кавахира — и теперь в его памяти оба тянут простыню на себя. И Тсунаеши до сих пор хочется разорваться — и к лучшему другу и учителю вернуться, и с ребятами остаться, помогать маме, следить, чтобы тут никто раньше шестидесяти не помер. И не знал, куда деваться. Да хоть бы Кавахиру на эту сторону перетащить — как он там, один, такой невыносимый и язвительный?