Любить пересмешника

Моя любовь была безумна. То, что называют безумием, для меня единственный разумный способ любить. Ф.Саган

Шут. Дурак. Сумасшедший. Беспечно приближающийся к краю обрыва олух, который даже не смотрит, куда идёт — ещё бы, его ведь куда больше интересуют птички и облака на небе: видите, как жизнерадостно он им улыбается перед своим последним шагом в пропасть?.. Они кое-что соображали, эти средневековые ребята с их колодой Таро, о да. Иначе с чего бы именно ему, дурачку, нулю, открывать Старшие Арканы и обладать значением настолько огромным, что по сей день только он один и смог пережить все остальные козыри, оставшись единственной непобедимой картой под буквой «J»?.. Не имея даже порядкового номера, выбиваясь изо всех систем и рамок, воплощая собой запредельный риск любого Нового Начала, мудрец и блаженный, неисповедимый и непредсказуемый, он лжёт или говорит правду? Угадай. Поиграй с ним. Он знает много игр и загадок… А то ты что-то слишком серьёзен. Его сумасшествие даёт ему безграничную свободу — да и что взять с умалишённого, если перед ним даже закон бессилен? (Спасибо правилу Макнотена, «подсудимый признан невменяемым» — и всё, ни у кого рука не поднимется карать убогого). Взрослый с разрушительной и безжалостной любознательностью ребёнка, это ведь он берёт детей за руку и шагает вместе с ними с карнизов, в глубину еловых лап и в кроличьи норы, ты же помнишь его, Венди, ты помнишь, Мари, помнишь, Алиса?.. Эту леденящую душу усмешку аллигатора у капитана, сводящий скулы оскал Щелкунчика у мудрого крёстного, а у Шляпника — широкую улыбку всезнающего кота, да-да, знакомый холодок по коже?.. Как завороженные флейтой крысы по Гамельну, они шли за этой безумной улыбкой и вкрадчивыми речами, а он их воровал, ваших детей, ел ваши сердца и приходил к вам по ночам, но вы не могли его за это наказать. Вы все боитесь его, вы его гоните, проклинаете, презираете — а разве вам самим никогда не хотелось необратимо начать всё заново? Разве вам никогда — не хотелось — вместо этого — шагнуть — вслед за ним — в пропасть?.. — …не хотелось, а? Мисс Квинзел? Ну, чего вы молчите? — Я не обязана вам отвечать, и кроме того… — Ох, да и не отвечайте. У вас всё на лице написано. Кстати, расслабьтесь, вы слишком напряжены, это как-то… непрофессионально. Улыбается. Опять. Постоянно. Без грима и вблизи он кажется ещё страшнее, чем на фотографии, хотя казалось бы, куда уже. Безжалостно грубые шрамы на его щеках привели бы в ужас даже опытного военно-полевого хирурга — сшитые ткани растянуты настолько, что он едва может сомкнуть губы, и когда он это всё же делает, чтобы хоть немного увлажнить зубы, воображение заставляет её болезненно сглатывать. Зато почти всё остальное время этот обнажённый оскал вместе со взглядом исподлобья (а ведь эти чудовищные тени вокруг глаз у него не нарисованные, настоящие, чёрт возьми…) вселяют в неё просто невероятно сильное желание сию же минуту бросить папку на пол и бежать, бежать из этой камеры со всех ног к чёртовой матери. Вместо этого она сидит на стуле так ровно, словно ей кол в хребет загнали, отчаянно поправляет на носу слишком большие очки и уже битых двадцать минут терзает висящую на шее ручку, стараясь не встречаться с ним глазами. Он ещё не ответил ни на один её вопрос. — А вы не похожи на врача, мисс Квинзел, — с интересом изучая её, замечает Джокер. Он почему-то постоянно повторяет её имя, как будто раз за разом упорно примеряет неправильного размера костюм. И вдруг закатив глаза, так что Харлин даже вздрагивает, нараспев фальшиво декламирует в потолок: — «В хорошенький же переплет попала ты, Дороти Гейл! А главное, не очень понятно, как ты из него выберешься…» — Пошарив глазами по ядовито-белым прямоугольникам ламп и не дождавшись от них ответа, он снова как ни в чём не бывало возвращается к посетительнице, так что та даже не успевает испугаться. Секунды четыре эти безумные глаза смотрят прямо на неё, будто видят в первый раз, и Харлин чувствует под ложечкой до тошноты сильное желание закричать. Кажется, ещё немного, и она уже не сможет его подавить. — Расскажите, только честно: как вы здесь оказались? Я страсть как люблю слушать истории, к тому же здесь развлечься особенно нечем — тухлое, знаете ли, местечко, никакого веселья… А с вами, мне кажется, можно неплохо провести время… …Кабинет прямо-таки дышит солидностью, начиная с золотой таблички на тяжёлой металлической двери «Уильям Р. Ливингстон, заместитель директора Лечебницы для душевнобольных преступников им. Элизабет Аркэм, д-р мед. наук» и заканчивая им самим, таким же крепким и основательным, как всё внутри, включая приземистое кожаное кресло, дубовый стол, массивное пресс-папье и сейф у занавешенного окна. Взгляд доктора Ливингстона липкий, как улитка, и ползёт вверх по её колготкам, одобрительно утыкаясь в край короткого белого халатика над юбкой-карандашом. Харлин ёжится, но продолжает бодро улыбаться, обеими руками прижимая к груди свой тоненький портфельчик. Отступать поздно — ей позарез нужно это разрешение, и уж теперь она своего добьётся. Не зря ведь она столько прошла ради одного только пропуска в Аркэм, не говоря уже об этих на редкость нудных и заумных курсах… К тому же, это ведь так просто. Гораздо проще, чем какое-нибудь заднее сальто… Нужно только хорошенько постараться, а уж это Харлин умела. — Я знаю, зачем вы ко мне пришли, мисс, но помочь ничем не могу. — Ливингстон развёл руками и пару раз медленно повернулся в кресле, не переставая скользить по ней взглядом. — Доступ к пациентам лечебницы запрещён всем, кроме психиатров и обслуживающего медперсонала… — Но я и есть психиатр! — продолжая лучезарно улыбаться, Харлин помахала портфельчиком. — Я пишу книгу, и мне очень нужно… Заместитель директора зажмурился, останавливая её жестом ладони и обретая вид вселенской усталости. Харлин поджала губы, и в её ярко-голубых глазах блеснул нехороший огонёк, но через секунду, когда Ливингстон снова посмотрел на неё, на лице её уже беззаботно сияла прежняя улыбка. — Юная леди, все эти ваши бумажки — дерьмо собачье, и я знать не хочу, кто вам их дал. В Аркэме содержатся опаснейшие, повторяю, опаснейшие преступники, к тому же психически неуравновешенные, и работающие с ними медики подвергаются огромному риску, нешуточному... Харлин продолжала улыбаться. Ливингстон помолчал и вздохнул. Кончай выделываться, жирная туша, я же вижу, как ты на меня смотришь! Изображаешь из себя святошу, а на самом деле у тебя только одно на уме… Можно подумать, тебя действительно волнует то, что происходит в этой клинике. — Вы, похоже, даже не представляете в своей хорошенькой головке, насколько всё это серьёзно, мисс, — откидываясь в кресле, покачал головой доктор. — Не знаю, кто вас надоумил, но здесь вам делать нечего. Бросьте эту затею и займитесь лучше чем-нибудь более… вам подходящим. Ага, вот и оно. Фраза прозвучала, как снятый предохранитель. Харлин сделала несколько плавных шагов к столу и решительно склонилась над ним, так что показалось алое кружевное бельё в красноречивом вырезе халатика. Её тоненький голос наивной студентки моментально спустился на октаву ниже и обрёл недвусмысленно-льстивые нотки. — Мистер Ливингстон, сэр… мне это очень нужно… и я готова пойти на многое, очень многое... вы ведь понимаете? Уверена, вы знаете, как мне помочь… — Вы что это мне предлагаете?! — угрожающе начал врач, вжавшись спиной в своё кресло, но при этом даже не удосуживаясь поднять взгляд выше, чем предполагало открывшееся декольте. — Я же на своём рабочем месте!.. Харлин технично взобралась на стол и взяла его за галстук, изо всех сил пытаясь побороть отвращение. Последний, последний на этом пути, уговаривала она себя. Ещё немного потерпеть, и она у цели… — А разве вам никогда не хотелось сделать это… прямо на своём рабочем месте? Дешёвые интонации, дешёвое хлопанье ресницами и этот до ужаса дешёвый жест, распускающий волосы — а они всё ведутся, безотказно, до сих пор, даже противно… Харлин улыбалась, закусив губу, но господи, до чего же жёсткими в этот момент были её ясные голубые глаза... К счастью, в глаза ей Ливингстон уже не смотрел. …елозя животом по холодной, как в операционной, поверхности стола и не забывая старательно постанывать, Харлин внимательно изучала разбросанные на нём бумаги. Под очередной сдвинутой ей папкой открылась карта пациента со стандартным здесь в общем-то клеймом «Особо опасен», но судя по дате, поступившего в клинику совсем недавно. А с фотографии, разлинованной чёрно-белой зеброй ростомера, на неё исподлобья смотрел он. Смотрел и улыбался, так широко и насмешливо, как будто видел, чем она сейчас занимается прямо перед ним… Вздрогнув от этого леденящего ощущения, она прерывисто вдохнула и тут же услышала из-за спины: — Что, нравится тебе, девочка? Да? Я вижу, что нравится, умница, девочка моя… — О-о, да-а… — рассеянно отозвалась Харлин, убирая прядь волос за ухо, не в силах отвести взгляда от глаз преступника на фотографии. Сдвинула папку ещё на пару дюймов, открывая незаполненные поля «Фамилия» и «Имя» и ещё ниже кличку — «Джокер». Её глаза расширились. Так это он? Тот самый? Здесь? Сейчас? В этой самой клинике? Вот это новости!.. — Очень девочке это… нравится…

***

Несмотря на пальто, наброшенное поверх белого халата, Харлин отчаянно мёрзла, но не забывала улыбаться. Охранник на входе несколько раз с сомнением посмотрел на пропуск, на неё, снова на пропуск и снова на неё, но всё же вернул карточку и с коротким дребезжащим сигналом разблокировал дверь. Сопровождающая её старшая медсестра — асексуальная старая дева с бесстрастным лицом андроида, — прошла первой, и Харлин покорно последовала за ней, обняв себя обеими руками и время от времени непроизвольно поёживаясь. Тяжёлая дверь в отделение тяжело повернулась на петлях, захлопнувшись на магнитный замок за их спиной, и Харлин мгновенно почувствовала себя в ловушке, плотнее запахнув пальто на груди и втянув голову в плечи. Жуткое место, отвратительное… Тут и нормальному человеку очень быстро станет не по себе, что уж говорить о пациентах. — Холодно у вас здесь… — беспомощно проблеяла она, но коридор тут же подхватил её слова и обернул в ватный воздух стационара. — Температура оптимальна для содержания больных, — отрезала медсестра, даже не обернувшись, и Харлин не нашла, что ей ответить. Войлочная обувь глушила шаги, мерно гудела вентиляция, посверкивала сломанная люминесцентная лампа, двери безмолвствовали. От греха подальше избрав для своего визита период «тихого часа», Харлин как-то не ожидала, что он будет настолько... тихим. Всё это обманчивое спокойствие было так чудовищно напряжено и пронизано злом, что ей невыносимо захотелось по возможности быстрее уйти отсюда, как из зоны радиационного заражения. Однако отступать было поздно — да и ей уже стало очевидно, что рассказ из этих мест всё-таки будет прямым попаданием в бешеный спрос публики. Можно сказать, она попала в настоящий храм преступности Готэма. Идеальная почва для её книги… Медсестра бесшумно развернулась в самом центре коридора, и Харлин едва не натолкнулась на неё от неожиданности. Впрочем, резиновое лицо по-прежнему не проявило никаких эмоций. — Это второе отделение строгого ограничительного режима. Оно предназначено для содержания больных, склонных к агрессии и побегам. Я так понимаю, это ваша сфера интересов. — Да, но мне… — Напоминаю, что каждый из находящихся здесь пациентов крайне опасен для окружающих, — продолжала сотрудница, даже не обратив внимания на слова Харлин. — Клиника оборудована достаточно надёжной системой безопасности, тем не менее, во время обхода рекомендуется соблюдать повышенную осторожность. Это необходимо, чтобы свести к минимуму возможные непредвиденные ситуации. Согласно распоряжению доктора Ливингстона, даю вам возможность осмотреться. Как вы уже заметили, возле каждой палаты, помимо номера и щитка с информацией о пациенте, имеется монитор, транслирующий запись с круглосуточных камер наблюдения, так что охрана всё видит. Не шумите, не трогайте ручки и не задерживайтесь у дверей подолгу. Они этого не любят. После этого механического монолога желание Харлин уйти стало почти категорическим. Тем не менее, она нашла в себе силы улыбнуться, выдохнув изо рта невесомое облачко пара. — Да-а… Благодарю. Я ненадолго. Стягивая воротник занемевшими пальцами, она неуверенно двинулась вдоль коридора под прицелом безмолвных квадратных окошек. С каждой новой дверью глаза её за тонкими стёклами очков разгорались всё сильнее. Виктор Зсасз. Джервис Тетч… Боже, какие имена! Какие истории! Да за каждой из этих дверей — живая сенсация, и ей посчастливилось оказаться среди них… Это же её ключ к славе, вот он, наконец-то, только протяни руку!.. По спине то и дело пробегала невольная дрожь волнения. Где же она, где та самая дверь, которая сделает её хоть наполовину такой же знаменитой, как они?.. Она вздрогнула, сразу, и это был точно не холод, о нет. Имени на очередной табличке не было. Был только номер — 0801. А рядом за пустой прозрачный плексиглас была криво засунута игральная карта с весёлым разноцветным шутом.

***

— Роза? Пфф, вот ещё! Кому это надо? Здесь ни от кого цветов в жизни не дождёшься... Харлин осеклась, не зная, как объяснить. «Приходи повидать меня. J» — ну не может же это быть он, в конце-то концов… — У меня на столе, — вдохнув, по новой попыталась она. — Роза. Записка. Не притворяйтесь, кто её принёс? — и для убедительности Харлин представила на всеобщее обозрение зажатую между указательным и средним пальцем бумажку, сложенную вдвое. Сотрудники переглянулись между собой и сосредоточенно уткнулись в записи, обозначая этим свою полную непричастность. Женская половина коллектива при этом ещё и неприязненно поджала губы — вот нахалка, в клинике без году неделя, а уже получает такие знаки внимания… Постояв ещё секунд десять, но так и не дождавшись от присутствующих ответа, Харлин опустила глаза и растерянно разгладила чуть помятую бумажку вспотевшими пальцами. Да глупости, конечно. Кто-нибудь из персонала, не иначе, просто не признаются… Но она всё равно узнает. — А я всё равно узнаю, кто это сделал! — по-детски обиженным тоном громко заявила она, и несколько голов повернулись в её сторону. — Так и знайте!.. Мисс Квинзел развернулась и покинула ординаторскую с гордо поднятой головой, в сердцах комкая несчастную записку и одновременно силясь понять, почему ей так отчаянно хочется улыбнуться. — Но теперь-то вы можете сказать, как вы это сделали? — О чём ты? Я ничего тебе не присылал. — Мистер Джей, вы опять шутите? — Ради всего святого, я что, похож на шутника?.. …Монитор показывал чёрно-белую одиночку: ничем не застеленная койка, приваренный к полу железный столик, квадратный метр санузла и зарешеченное окно под самым потолком. Её единственный обитатель стоял где-то на краю экрана спиной к объективу — мешковатая больничная униформа на высокой фигуре, растрёпанные волосы, — но, как Харлин ни старалась, ей не удавалось разглядеть его лицо. Она воровато оглянулась на старшую — та сосредоточенно регулировала что-то на боковой панели огромного допотопного кондиционера. Почему ей кажется, что для неё очень важно узнать, кто спрятан за этой картой, этой маской, этой дверью?.. Харлин на цыпочках подобралась ближе; мягкий войлок сделал её шаги бесшумными, но от волнения тело всё равно поминутно пробивала мелкая дрожь. Ей даже пришлось больно прикусить язык, чтобы так отчаянно не стучали зубы. Сейчас или никогда, давай же, Харли. Это ведь как опорный прыжок — главное поймать момент и оттолкнуться, ты же знаешь… Нервы напряглись до предела, медсестра отвернулась, и, не в силах больше совладать с любопытством, Харлин заглянула прямо в застеклённое окошко. В ответ на неё в упор уставились два безумных зелёных глаза: — БУ!!! Харлин нелепо вскрикнула, отпрыгнув сразу футов на пять и тут же всполошив охрану. Вторя протяжно заголосившей сирене, из-за двери палаты раздался пронзительный визгливый хохот, от которого мороз пробирал по коже — так мог смеяться только персонаж особенно бредового кошмара, хэллоуиновский чёрт из коробки или клоун-маньяк из фильма ужасов. Живой человек так просто не мог смеяться. Господи, ведь не мог же?.. — С вами всё в порядке? — взволнованно спрашивала медсестра у трясущейся Харлин, вцепившейся ногтями в стену за своей спиной, в то время как по коридору уже бежали к ним два здоровых санитара. Надрывалась сирена, лампа над дверью моргала кроваво-красным, но всё это не шло ни в какое сравнение с доносившимся из-за двери сатанинским хохотом, абсолютно завораживающим своей... ненормальностью. — Идёмте… идёмте! — старшая настойчиво взяла её за руку, увлекая прочь от палаты. Санитары уже вошли, и из-за двери теперь раздавались глухие удары, перемежаемые всплесками отдаляющегося издевательского смеха. — Что… они с ним делают?.. — на ходу оглядываясь через плечо, спросила Харлин, но старшая ничего не ответила, продолжая тащить её за собой. — Слышите?!.. Я хочу знать… подождите… Дверь в отделение вновь захлопнулась за их спинами, оставляя позади мигающий тревожным светом коридор, и лишь тогда медсестра разжала хватку на её предплечье. Харлин потёрла занемевшую руку, краем сознания отметив, что останутся синяки. — Спускайтесь в ординаторскую, — приказала её спутница, строго глядя на неё и тыча в грудь длинным жёстким пальцем. — Сейчас же, и не покидайте её до моего возвращения. Я должна доложить доктору Аркэму о произошедшем инциденте. Возможно, придётся пересмотреть решение о выданном вам пропуске… В голубых глазах Харлин задрожали слёзы — от обиды, боли, но больше всего от неприкрытого страха в одночасье разрушить так долго и терпеливо вынашиваемый план. Похоже, здесь всё действительно будет намного серьёзнее, чем она ожидала…

***

— К Джокеру? К этому…? Решительно нет, вы с ума сошли! — «С ума сошли с ума?..» вопросительно-аутично повторило эхо в просторном кабинете. — Такая молодая девушка — и к пациенту, к мужчине, к особо опасному… абсолютно исключено! — Мистер Ар… — Нет-нет-нет! Милочка, мы вам не цирк шапито какой-нибудь, вы даже не представляете, о каких серьёзных вещах сейчас говорите! Возвращайтесь-ка лучше в город, займитесь частной практикой и забудьте сюда дорогу... Харлин хлопнула портфельчиком по столу, наконец-то получив шанс вставить хоть слово, и ткнула в лицо директору висящим на шее бейджем. — Я два месяца ждала эту должность и этот пропуск! Я дипломированный психиатр! Вы не имеете права меня не пустить!.. — Не имею права?! — фыркнул Аркэм, даже повеселев от такой вопиющей наглости. — Да вас выставят отсюда по одному моему щелчку! Кто вас вообще пустил к пациентам? Вы не должны были попасть никуда дальше архива — материала на вашу книжонку там предостаточно, на целую серию хватило бы... Джокер — не ваш уровень, спуститесь на землю. Начните вон с Медицинского Центра Уильямса, попрактикуйтесь там в общении с невменяемыми преступниками и через пару лет возвращайтесь, если желание останется. А сейчас освободите, пожалуйста, мой кабинет, у меня много… — Да что же он, по-вашему, за монстр такой?! — не выдержав, крикнула Харлин, и кажется, от тембра её голоса звякнули стеклянные дверцы шкафчика за спиной директора. Аркэм посмотрел на неё так, будто впервые увидел. — Что за монстр? — негромко переспросил он. Затем выдвинул ящик стола, достал оттуда внушительных размеров папку и бросил перед Харлин небрежно, словно подачку. — Ну, почитайте. С удовольствием на вас посмотрю, когда прибежите завтра проситься в архив… А теперь идите с глаз моих, иначе вызову охрану. Харлин ещё некоторое время смотрела в немолодое лицо врача, словно борясь с желанием сказать или сделать ему какую-то гадость, наконец улыбнулась торжествующе, но как-то зло, не радостно, после чего схватила папку со стола и быстро вышла, захлопнув дверь. Джеремайя Аркэм проводил её долгим взглядом, опустился в кресло и устало потёр пальцами переносицу. — И чем только он их так привлекает? Идут и идут, ещё и по доброй воле. — Он поднял глаза на мрачный портрет Амадея в дубовой раме. — Свежее мясо, горячая кровь. Сожрёт и не подавится. Знала бы она, которая уже будет по счёту…

***

— А вы не привыкли сдаваться, да, мисс Квинзел? С чего это вам так хотелось увидеть именно меня? Только честно! — Его лицо снова меняется, взгляд что-то ищет в правом верхнем углу камеры, а голос пародийно поднимается. — «У нашей Мэри есть дружок…» — напевает он и уже через секунду продолжает как ни в чём не бывало, снова ей в глаза: — Кстати, вы любите музыку? Я очень люблю. У меня была целая коллекция настоящих виниловых пластинок, но однажды как на грех сломался патефон. И вот мой друг Билл, я знал его ещё со школы, сказал мне: «Эй, Эд, у тебя же есть металлическая коронка! Давай ты возьмёшь пластинку в зубы, а я буду её крутить, ты будешь вместо патефона, прикинь!» Он был большой выдумщик, этот Билли. Нам было где-то по шестнадцать, и мы тогда неслабо обдолбались, я взял её в рот и сначала даже ничего не почувствовал. А он толкал эту чёртову пластинку всё дальше мне в глотку и крутил её, крутил, подставлял ухо, крича мне: «Старик, я ничего не слышу! Давай громче!..» Громче, понимаете? Он смеялся и крутил, а у меня уже кровь текла по подбородку… Харлин потрясённо замолкает, даже забыв про диктофон. Джокер печально заламывает брови, и контраст между ними и этим дьявольским оскалом режет глаза. — Так вас… зовут Эдвард? Это ваше имя? — Ммм… вполне возможно, — поколебавшись, утвердительно кивает он. — Не нравится? Без проблем — хотите, подберём другое? — Но ведь ваши… рубцы были получены гораздо позже, это установлено медицинской экспертизой, — нерешительно произносит Харлин, тем не менее, записывая что-то в блокноте. Пациент хмурится, словно вспоминая. — Да? Чёрт возьми, а ведь вы правы! Вот дерьмо… Значит, я вам соврал. Жаль, а ведь хорошая могла бы быть история, разве нет? Он улыбается, словно издевается над ней, постоянно, минута за минутой. Харлин понимает, что, наверное, всё дело в шрамах, но всё же никак не может избавиться от этого противного ощущения. — Послушайте, мистер… — она запинается, даже не зная, как обратиться к нему. Ох, как же это всё сложно!.. — Зови меня мистер Джей, дорогая, — очевидно, Джокер пытается надуть губы, но выходит какая-то очередная болезненная гримаса. Ей в очередной раз становится очень его жаль, а затем снова просто страшно, и так происходит весь сеанс — как будто ребёнок, случайно оказавшийся за рулём, забавляясь, жмёт по очереди на газ и на тормоз. — Мистер Дж… — Харлин осекается снова, ловя себя на лишней фамильярности. Глубоко вздыхает, пытаясь собраться с мыслями, и ищет поддержки у папки на своих коленях, но сухие мелкие буквы по-прежнему безразличны к её мучениям. Дело уже полчаса не двигается с мёртвой точки, и Харлин начинает нервничать. Ещё эти чёртовы очки, постоянно сползают… — А давайте лучше я вам анекдот расскажу, — перескакивает Джокер и, не обращая внимания на выражение её лица, принимается старательно интонировать, словно читает детскую сказку: — Пытается, значит, в психушке утопиться в ванне один пациент. Другой его вовремя вытащил, и вот врач ему сообщает: «Ваш поступок говорит о том, что вы здоровы. Завтра я вас выпишу. К сожалению, парень, которого вы спасли, всё-таки покончил с собой — взял и повесился». «Вы ошибаетесь, доктор, — улыбаясь, говорит больной. — Это просто я его повесил просушиться». А? Он делает паузу и испытующе смотрит на неё, высоко подняв брови, так что на лбу чётко обозначаются три горизонтальные морщины. А потом вдруг начинает хохотать, да так резко и ненормально, что Харлин вздрагивает, вжавшись в спинку стула. Джокер покатывается со смеху, рубцы на его щеках опасно натягиваются, на шее выступают вены; в полной растерянности девушка сжимает папку мёртвой хваткой и смотрит на него во все глаза, не решаясь вызвать санитаров. — Аха… аха-ха… ха-ха… — судорожно отсмеиваясь, наконец выговаривает Джокер. — «Повесил просушиться…» Вам не смешно? Что ж вы такая серьёзная? В жизни слишком мало поводов для веселья, дорогуша, их нужно использовать… а в этой дыре вдобавок жутко уныло, кстати, вы не знаете, есть здесь какая-нибудь шоу-программа? С тоски помереть можно… — Мистер Джокер, — взяв себя в руки, твёрдо начинает Харлин. — Это психиатрическая клиника для душевнобольных преступников. По сути — тюрьма, понимаете? Вы в тюрьме. Здесь не бывает шоу… — «У нашей Мэ-эри есть дружок…», — закрыв глаза, вновь тихонько запевает Джокер, явно пропуская её слова мимо ушей. Но Харлин не собирается сдаваться. — Мне очень нужно с вами побеседовать. Слышите? Мы должны выяснить… — «…бара-ашек белый, как снежок. На свете дружбы нет тесне-ей…» — Мы должны выяснить, что с вами, от этого зависит, останетесь вы здесь или… — «…повсюду он бежит за ней! У нашей Мэ-эри…» — Мистер Джокер!!! — А?! Кто здесь?! Харлин закрывает лицо ладонью. Словно сквозь пальцы, течёт в её уши тихий ядовитый смех. Да ведь он просто забавляется… нет, так она ничего не выяснит. Наверное, надо играть с ним по другим правилам. Вот только по каким, чего он добивается?.. Очки снова начинают сползать, и Харлин устало снимает их, потирая переносицу. — А без них вы определённо выглядите лучше, — тут же отмечает Джокер, но даже эта сомнительная галантность у него получается издевательской. И как он это делает?.. — Когда я без них, и вы выглядите лучше, — Харлин растягивает губы в раздражённой улыбке и захлопывает папку. — Всё, на сегодня хватит. Вы уже достаточно посмеялись, а я всё-таки ваш врач, а не клоунесса… — Ну, куда же вы? — снова разочарованно заламывает брови Джокер. — Вы только-только начали мне нравиться… — Харлин не отвечает и молча выходит из комнаты для встреч, запуская дежурящих у двери санитаров. Пациент провожает её взглядом и, пока его старательно упаковывают для возвращения в палату, негромко бормочет себе под нос: — Кстати, держу пари, клоунесса из вас получится гораздо лучше, чем врач, я в этом уверен… Уже оказавшись в коридоре, мисс Квинзел наконец получает возможность выдохнуть и обессилено приваливается спиной к стене, рассеянно глядя прямо перед собой. «Повесил просушиться…» — одними губами произносит она и вдруг тихо, искренне смеётся, закрыв лицо папкой. — Зато если бы я тогда не стала врачом, Пирожок так и не встретил бы свою Харли… — И ему не пришлось бы так долго учить её понимать свои шутки… — Сказать по правде, я сначала подумала, что вы просто самый настоящий псих, мистер Джей! — Вот скажи, со мной весело?.. — Что-то интересное? Она вздрогнула, с трудом оторвавшись от чтения, и тут же схватилась за чашку кофе, который, как выяснилось, уже давно безнадёжно остыл. Дежурный ночной смены вломился в ординаторскую, бросая на диван растрёпанную пачку документов и устремляясь к холодильнику. Харлин перелистнула очередную страницу, машинально отхлебнув холодную горькую жидкость, и тут же с отвращением сплюнула её обратно в чашку. Она как-то вдруг осознала, что у неё затекли спина и шея, мёрзнут ноги, а за окном давным-давно стемнело. Дело, которое дал ей мистер Аркэм, оказалась ещё более затягивающим, чем Мальстрем, и более увлекательным, чем сценарий первосортного триллера. Читать его было всё равно что смотреть с края крыши в пропасть или разглядывать мёртвого червивого голубя в подворотне — страшно, тошнотворно и… завораживающе. — А-а, нет… копаешься в чужом грязном белье, копаешься… — и для убедительности Харлин беспечно зевнула. — Ужасно надоело… будь моя воля, уже давно пошла бы домой. Дежурный многозначительно хмыкнул и указал подбородком на часы. Харлин невольно взглянула туда же, и по её позвоночнику пробежали тонкие иголочки — половина первого ночи! Что за…?! Нет, стойте, не может этого быть! Господи!.. Значит, и подъездные ворота уже закрыли, и в больнице осталась только ночная смена... Как же это?! Как же она не заметила? Неужели?.. Насладившись выражением лица доктора Квинзел, парень поставил контейнер в микроволновку, щёлкнул кнопкой чайника, перекинул полотенце через плечо и, насвистывая, вышел из ординаторской. Проклятье! Заночевать в психушке — ну не об этом ли она мечтала всю свою жизнь? «Большое спасибо за вечер, время с вами летит незаметно», — со всем возможным сарказмом сказала она лицу на чёрно-белой фотографии. Лицо понимающе скалилось в ответ. Помедлив, доктор в задумчивости провела кончиком среднего пальца по полумесяцу его глянцевой улыбки: — Кто же вы такой, мистер Джей?.. Его досье напоминало нечто среднее между медицинской картой тяжёлого психопата, обрывками сценария к эффектному блокбастеру и жалобами от неопытной мамы на своего шаловливого ребёнка. Игрушки, конструкторы, яркие банты и коробки, хлопушки, водяные пистолеты, петарды — и рядом страшные по мощности взрывы, терроризм, заражение воздуха, массовые убийства, организация преступных сообществ, захват заложников, не говоря уже о вооружённых нападениях, грабежах, пытках и покушениях на убийство… в общей сложности сотни, сотни случаев совсем недетских игр маньяка с больной фантазией. Всё это перемежалось фотографиями с мест преступлений, протоколами допросов и заключениями судебно-психиатрических экспертиз: долистав папку едва ли до середины, Харлин насчитала как минимум пять расходящихся диагнозов, в том числе явно в полной растерянности поставленные «симуляция (?)» и «психически здоров (???)». Ситуация осложнялась полным отсутствием какой-либо биографии в принципе: поначалу в деле были с энтузиазмом записаны вполне связные истории, включая информацию о родственниках, жестоких наклонностях и юношеских травмах, но через какое-то время стало ясно, что Джокер просто развлекался, выдумывая для врачей одну версию своего детства за другой. После первой же беседы сексолог, к примеру, вообще отказался с ним работать. В конце концов, поля «Имя» и «Фамилия» было окончательно решено оставить незаполненными, равно как и «Anamnesis vitae», руководствуясь в дальнейшем исключительно материалами уголовных дел, показаниями свидетелей и сообщников, а также данными медицинских осмотров, которые Харлин с трудом воспринимала всерьёз — некоторые из его биологических параметров были очевидно несовместимы с жизнью. Чайник вскипел с глухим щелчком. Спать не хотелось, и она решила сделать себе ещё горячего кофе — ядовитый свет и белый кафель были очень далеки от её представлений об уюте и совсем не располагали к отдыху. Сняв с вешалки пальто и поплотнее завернувшись в него, Харлин устроилась на продавленном диванчике, с каждым обжигающим горьким глотком выхватывая из потока безликих формальных слов всё новые и новые насмешливые плевки в лицо: «Высокий социальный интеллект в сочетании с социопатией, садистические тенденции, импульсивность поведения…» «Маниакально-эйфорические состояния… нарциссическое расстройство личности… систематизированный бред инсценировки…» «Заключение невропатолога: очаговой неврологической симптоматики не выявляется…» «Триггером заболевания, скорее всего, послужили рубцы травматического происхождения в области щёк и височно-нижнечелюстной области, являющиеся предположительно результатом колото-резаной раны мягких тканей лица, осложнённой химическим ожогом II степени и носящей следы хирургического вмешательства…» «Психическое состояние: сознание не помрачено… морально-этические нормы не сформированы… мимические реакции богатые…» «Отсутствие адекватной эмоциональной оценки содеянного…» «Следователь. Расскажите подробнее вашу версию событий, происшедших в тот день. Джокер (смеётся)… Джокер (смеётся)… Джокер (смеётся)…» И то и дело, как навязчивая идея, как паранойя, как смысл жизни: Бэтмен. Бэтмен. Бэтмен… Поистине впечатляющая картина безумия — широкомасштабного, непредсказуемого и запредельно страшного именно тем, что совершалось оно всегда с широкой улыбкой на лице исключительно ради забавы, ну, и ещё порой ради изуверских психологических экспериментов над человеческой природой. В конце концов Харлин начало слегка подташнивать, как будто она жадно съела что-то не то и только потом узнала, что оно было просрочено. Вновь открыв первую страницу, она положила папку перед собой, глядя на раскрашенное улыбающееся лицо, и безотчётно отхлебнула немного оставшегося кофе. Каким бы диким психом он ни был, приходилось признать, что Джокер добился невероятной известности в рекордно короткие сроки, и едва ли найдётся во всём Готэме хоть один человек, который не согласился бы с тем, что это одна из самых незаурядных личностей в преступном мире, о которых он слышал. Прозвище этого клоуна было у всех на устах, его повторяли десятки раз чуть ли не в каждом выпуске новостей, его преследовали, ему пытались подражать, одним словом, Джокер был… легендой. Гением. Знаменитостью. Страх, благоговение, живейшее любопытство и искренняя ненависть — всё это доставалось ему ежедневно в огромных количествах, только чтобы потешить его нездоровое самолюбие. Он уже сделал достаточно, чтобы войти в историю. А она, неприкаянная молодая докторша, будет вынуждена снимать квартирку на окраине и водить сильно подержанный «Шевроле» ещё неопределённо долгое время, прежде чем хоть что-то заработает на своих книгах, и то не факт, что ей это удастся… Кому в этом огромном продажном городе нужны её обаяние, её прекрасная фигурка, навыки гимнастки и замечательный актёрский талант?.. Харлин подпёрла щёки кулаками и печально скривила губы. Нет, так никуда не годится! В ней окончательно окрепла уверенность в том, что она должна непременно попасть за один стол с этим человеком, чего бы ей это ни стоило. Почему-то доктор Харлин Квинзел была убеждена, что знакомство с Джокером перевернёт всю её судьбу. Мистер Аркэм медленно поднял глаза от шлёпнувшейся ему на стол папки и лёгшего поверх неё письменного заявления, и брови его поползли вверх. Поначалу он подумал, что ослышался, но взгляд Харлин был полон такой решимости, что необходимость переспрашивать отпала сама собой. Для убедительности она ещё и демонстративно сложила руки на груди, глядя на директора сверху вниз. — М-да… Похоже, милочка, вы и впрямь чокнутая. — Отлично! Вы уже знаете, в какую палату меня поместить. Дожидаться официального распоряжения пришлось ещё две с лишним недели, но Харлин это уже не смущало. Изучив толстенную карту Джокера почти досконально, она словно бы срослась с ним за это время, вжилась в его роль, прониклась его сумасшествием, в каком-то смысле почувствовав себя соучастницей всех его диких выходок, и уже нельзя было сказать, чтобы они пугали её так, как раньше… Иногда она даже ловила себя на мысли, что некоторые идеи мистера Джей были поистине гениальны — по крайней мере, в изобретательности и юморе им точно нельзя было отказать. И пусть их первый (да и второй, и третий) сеанс прошёл совсем не так, как она ожидала, закончившись поначалу полным провалом и даже заставив её усомниться в правильности выбранного пути, Харлин почувствовала, что с этого дня всё будет по-другому, стоило ей только наконец оказаться с ним рядом. Джокер прекрасно умел не только носить, но и оставлять шрамы. — А знаете, почему я всё ещё остаюсь с вами, мистер Джей? — А ты знаешь, что общего у безумия и смеха? — Они... заразительны, босс? — Чертовски. А ещё для них часто совершенно не нужна причина. — Ооо, вот и шоу! Я так ждал, так ждал! Я бы даже в ладоши похлопал, если бы не здешний дресс-код… Представляете, а одна докторша мне говорила, что шоу-программы здесь нет! Харлин была к этому готова — да пусть он хоть на голову встанет, она была твёрдо намерена получить от него нужную информацию. Сразу же поставив диктофон на запись, она с каменным лицом села перед ним и решительно щёлкнула ручкой. — Как вас зовут? — Три тысячи четыреста, уже как три дня. — Когда вы родились? — Больше на пять процентов, когда навстречу едут буквы, цветные, и между ними нас снимают, понимаете? Джокер свёл глаза к переносице и завалил голову набок. Харлин зажмурилась, выдохнула и снова открыла глаза. Она дала себе слово ничему не удивляться. — Вы отдаёте себе отчёт в том, где вы находитесь? — Я хозяин кровати, у которой под трамваем вокруг гроздьями ввинчиваются ложки, однократно выдвигаемые с достаточной степенью точности, — он свесил язык и замолчал, широко раскрытыми глазами уставившись в пол прямо перед собой. Потом быстро взглянул на неё и заговорщическим шёпотом произнёс: — Ну давайте уже, пишите шизофазию, я её очень люблю, — и в следующую секунду снова изобразил невменяемый овощ с отвисшей нижней челюстью. — У вас нет шизофазии, и шизофрении тоже нет, — каким-то невольно обиженным голосом отрезала Харлин. — Зачем вы это делаете? — А вы зачем это делаете? — Здесь я задаю вопросы. — Вы в этом уверены? Вам нравится задавать вопросы? Может, вы хотите поговорить об этом? Харлин вдохнула и выдохнула. Джокер довольно захихикал сквозь зубы и вдруг резко прекратил, неожиданно сделав к ней какое-то судорожное движение, так что девушка рефлекторно отпрянула, хотя и верила в надёжность и смирительной рубашки, и ремней-фиксаторов, и вкрученных в пол ножек стула. Связанный напрягся, замер, подавшись вперёд всем телом, и одержимо зашептал, не моргая глядя прямо на неё — от одного этого взгляда и дикой улыбки Харлин словно парализовало. Его голос беспрепятственно просачивался ей прямо в затылок, крепко и нежно сжимая когтями спинной мозг: — Мисс Квинзел, мне дьявольски скучно, вы понимаете? Не-ет, не понимаете, ничего вы не понимаете, ни хрена! Ко мне ходят эти врачи, один за другим, и пишут, пишут, заполняют свои бесконечные бумажки громкими словами — «психопатия», «деструктивный», «дезадаптация» — чёрт бы их подрал, они невыносимо серьёзны! Здесь все хотят загнать меня в рамки своими мудрёными диагнозами, записать меня, объяснить, всё что угодно, лишь бы только не веселиться, и меня это с ума сводит… Я знаю наизусть все их карты, все вопросы, все эти тесты, всё, чего они от меня ждут — меня тошнит от этой предсказуемости, день за днём, одно и то же, одни и те же жалкие попытки найти во мне какую-то неисправность, выяснить причину, устранить, починить, исправить, сделать меня нормальным, таким же, как они... Я со скуки могу изобразить для вас практически все расстройства психики — в любом театре такого, как я, с руками бы оторвали, — а здесь меня за это держат в смирительной рубашке и пичкают таблетками всех цветов радуги. Мисс Квинзел, к чёрту всё это, я же вижу, что вы не из этих. Вы ведь не психиатр, а? И никогда им не были. Это просто грим, для отвода глаз, верно? У вас же на лице написано желание обзавестись нешуточной славой — и мне кажется, я мог бы вам кое-что порассказать об этом, будь мы для начала хотя бы в несколько другой… обстановке. Джокер замолчал, и Харлин молчала в ответ, прикованная к его глазам надёжнее, чем смогли бы все ремни в этой комнате. Неожиданные откровенность и связность его речи попросту выбили почву у неё из-под ног, в очередной раз доказав, как легко он может сломать все её планы и заставить играть по своим чокнутым правилам. Да он, кажется, насквозь её видит. И что самое главное, похоже, действительно знает, что ей нужно… Увы, проникнуться этим вновь возникшим ощущением Харлин не успела — Джокер снова потерял к ней всякий интерес, высунул язык, несколько раз сосредоточенно провёл им по верхней губе, скорчил рожу и разочарованно вернул его на место. — А вот вы можете? — с предельной серьёзностью осведомился он у собеседницы. — Что? — со вздохом спросила она, при этом понимая, что вот-вот нервно улыбнётся. — Достать кончиком языка до своего носа? — всё так же серьёзно пояснил пациент. — Нет, не могу, — от души ответила Харлин, решив не ввязываться. — И я не могу, — Джокер с сожалением покачал головой. — А всё потому, что вы слишком далеко сидите… Доктор Квинзел сложила руки на груди, почесала лоб, пряча лицо за ладонью, закрыла глаза, отвернулась, но так и не смогла сдержать улыбки. — Вы псих ненормальный, — наконец заключила она, опустив руку и рассеянно прикусив ноготок большого пальца. Джокер сделал улыбку ещё шире и вскинул брови. — Серьёзно? Интересная мысль. То-то я думаю, что вокруг за дурдом… Он начал смеяться первым, низко и негромко, откуда-то изнутри, и Харлин почувствовала, что сдаётся. До неё вдруг дошло, что все две недели после её выхода на работу этот человек напротив — пожалуй, единственный, кто здесь вообще улыбается… Она укоризненно поджала губы в последней попытке удержать лицо, но было поздно: через секунду она уже хихикала, а через пять, когда Джокер наконец захохотал в голос, запрокинув голову, в открытую смеялась вместе с ним, тоненько, заливисто и звонко, как в цирке, с удовольствием вторя сумасшедшему маньяку, истребившему шутки ради сотни людей.

***

Трубка гневно квакала уже, наверное, полчаса, и Харлин убирала её подальше от лица всякий раз, когда зевала или с хрустом кусала огромное зелёное яблоко — чтобы не услышала мама на том конце. Глаза слипались, на кухне ждала немытая посуда, все ногти уже давно высохли, и она скучающе разглядывала их и так, и этак, закинув голые ноги на подоконник. Подходил срок платить за квартиру, в клинике задерживали зарплату, книга всё никак не хотела продвигаться, а пациент, на котором она рассчитывала заработать свои миллионы, издевался над ней с завидной изобретательностью: притворялся немым, глухим, слепым, мёртвым, задавал вопросы, передразнивал, корчил рожи, издавал неприличные звуки, пел, плевался, рассказывал анекдоты, заставлял её угадывать пантомимы и хохотал при этом так, как будто ничего веселее с ним в жизни не случалось, то приводя её этим в бешенство, то заставляя сдерживать улыбку из последних сил. Но иногда ей приходилось честно признаваться себе в том, что без этих сеансов ей было бы чертовски скучно… — Харлин Квинзел! Ты слышишь меня?! — Да-да… мне надо правильно питаться, я слышу, мам. Не кричи… Харлин босиком прошла в прихожую, придерживая трубку плечом и копаясь в сумочке в поисках пилочки для ногтей. Из зеркала на неё случайно взглянула немного осунувшаяся непричёсанная блондинка в маечке и розовых шортах с пятном от кетчупа на самом видном месте. Она растёрла его пальцем, сделала только хуже и, бросив косметичку на телефонный столик, начала раздражённо стягивать шорты, прыгая на одной ноге, при этом вполне предсказуемо стукнулась коленом об угол и зашипела от боли. — Что ты там делаешь? Харли! Скажи, у тебя всё в порядке?! Я волнуюсь за тебя… а ты даже не звонишь! Мне что прикажешь, ночами не спать? И вообще, почему ты не приедешь? У тебя же есть машина! Тётя Нэнси всё время про тебя спрашивает… — Ма-ам… скажи тёте Нэнси, что со мной всё в порядке. И у меня просто очень много работы, так что я не смогу пока приехать, извини. — Бросив шорты в корзину для белья, Харлин с досадой откусила слишком большой кусок от яблока и зажмурилась от резко защипавшей боли в уголке губ. — Да что же это за работа такая, что ты к матери приехать не можешь? Она для тебя что, важнее, чем мать, да? Знаешь, вот мне совсем не нравится то, как ты стала ко мне относиться! У тебя что, кто-то появился? Или ты связалась с какой-нибудь компанией? Точно, ты связалась с компанией, а я тебя всегда предупреждала, тебя ещё с детства тянуло… — Ма-а-ам, пожалуйста, не начинай!.. Но та уже снова завелась, и Харлин ничего не оставалось, кроме как вернуться в режим одностороннего приёма. Она вздохнула, присела на этажерку для обуви и стала равнодушно копаться в раскрытой косметичке. Достала помаду, раскрыла, выкрутила карандаш, закрутила обратно, опять выкрутила, осторожно трогая языком ранку в уголке губ. Потом подняла глаза на зеркало и стала её рассматривать. Почти ничего незаметно, чёрт, а как щиплет… И вообще, Харли, тебе надо больше спать. Кожа тусклая, глаза красные, волосы не слушаются, ужас… Впрочем, плевать. Прохладный душ, пара сосудосуживающих капель, немного пудры, тушь — и завтра она снова будет как новенькая. Главное утром не опоздать на работу: как бы там ни было, а ей стало казаться, что Джокер гораздо лучше идёт на контакт в последнее время, так что, может, ей удастся добиться каких-нибудь новых результатов… Харлин показала отражению язык и широко улыбнулась, тут же, впрочем, ойкнув от боли. Надо же, подумала она, аккуратно касаясь пальцами ранки — какая-то крохотная трещинка, а так неприятно… Что же… что же, интересно, испытывал он?.. — Я же хочу, чтобы у тебя всё было как у людей, дочка… Чтобы ты работала, чтобы ты нашла себе достойного молодого человека, завела детей, в конце концов, я очень хочу внуков, подумай хотя бы о матери, тебе ведь скоро тридцать… — Ну, не так уж скоро, — вставила Харлин, рассеянно выкручивая помаду из пенала и слушая вполуха. Слова журчали, не задерживаясь в сознании. «Какая-то ты сегодня грустная, доктор Квинзел», — невесело подумала она, глядя на своё отражение. И вдруг, словно повинуясь какому-то внезапному порыву, стала медленно вести карандашом от левой щеки до правой, рисуя по коже ярко-красный неровный полумесяц. Почему-то сразу же захотелось широко улыбнуться. На белых зубах осталась краска, и лицо её от этого неожиданно приобрело какое-то чужое, безумное выражение, не на шутку испугавшее её. Харлин вздрогнула, быстро закрыла помаду и стала торопливо стирать её следы основанием большого пальца, но, размазанная, та выглядела только ещё страшнее, вызывая слишком уж недвусмысленные ассоциации, и далеко не с кетчупом… Харлин нервно и резко провела по губам тыльной стороной ладони, и ранка немедленно напомнила о себе острым уколом, да так, что на глаза навернулись слёзы. — Мам, — дрогнувшим голосом сказала она. — Мам, знаешь, я тебе попозже перезвоню. Прости, не могу сейчас говорить. Давай потом, пока… И положила трубку. Подумала, выключила телефон, опустилась на пол, безотчётно вытирая передние зубы указательным пальцем. А потом остановилась, закусила его и тихонечко, не совсем нормально рассмеялась, в каком-то озарении подняв брови и глядя в пол прямо перед собой.