Любить пересмешника

The yellow jester does not play

but gently pulls the strings

and smiles as the puppets dance

in the court of the Crimson King

Хлоп! — Дверь за спиной отрезает всякий свет и звуки, и он остаётся наедине с самим собой, давая глазам время привыкнуть к темноте. Вдох, выдох, вдох, монотонный гул, ещё выдох и вдох — увы, мрак, облепивший линзы, остаётся совершенно непроницаем, а жгучий холод и настойчивая боль под венцом не позволяют оставаться на одном месте слишком долго. Выставив перед собой ставшие обострённо чувствительными пальцы, Брюс движется наугад, доверяя тренированному чутью: пустота, пустота, гладкая, ледяная поверхность, ровный край нескончаемой столешницы, углы, вертикальные грани дверец и их ручки, стекло, металл, какие-то небольшие лязгающие предметы, потревоженные его рукой. Шестое чувство говорит, что потолок над головой ощутимо разной высоты — похоже, что труба вентиляции проходит прямо над ним. Он уже начинает жалеть, что бросил плащ — стужа, царящая в этой могильной мгле, пробирает до костей. Путеводная горизонталь внезапно обрывается, и Брюс, слепо поведя головой, поворачивается направо, туда, где темнота кажется объёмнее и холоднее.

О О

Оно смотрит на него, не мигая — два абсолютно круглых, лишённых зрачков глаза величиной с обеденные тарелки, две опалесцирующие луны. Брюс замирает по велению инстинкта: новый противник? Страж? Ловушка? Он насторожен и собран, готовый действовать в любой момент, но — странное дело — он больше не боится. Он оставил ад позади. Он в двух шагах от цели. Он по очереди заглянул в глаза своим самым глубинным, потаённым страхам и не отступил. Не сдался. Чёрта с два его кто-то теперь остановит. Пространство кошмара тает под лучом его уверенности, расходится вдоль по волокнистым наркозным швам: Брюс чувствует, как расширяются сосуды, посылая литическую волну от центра к периферии, как возвращается координация чувств между собой, как замедляется пульс. Морок отступает — действие токсина наконец-то идёт на спад. Под разгорающимся светом сознания ужасный монстр в углу превращается всего лишь в груду тряпья, лежащую на стуле. Бледный неон, едва сочащийся снаружи, вычерчивает перед ним периметр двух сомкнутых прямоугольников на стене. Это дверь. Это иллюминаторы маятниковых дверей. Он на кухне ресторана. И она неоспоримо реальна — ещё ни в чём за последние три часа он не был так железобетонно уверен. Желание добраться до Джокера, заставившего его пройти через всё это, становится почти физически нестерпимым, оводом гонит его вперёд. Брюс на ходу толкает упруго качнувшиеся створки и, миновав аппендикс служебного санузла, выходит на простор главного зала скай-бара. Внутри не горит ни одна лампа — зал мёртв. Но рыжеватое зарево города, кольцом огибающего его сквозь панорамные окна, освещает достаточно, чтобы увидеть: здесь мёртв не только зал. Все стены и пол покрыты арктически толстым слоем льда — почерк уже явно не Пингвина, но взбешенного Фриза. Брюс про себя благодарит рифлёные протекторы подошв, позволяющие ему свободно передвигаться по полированно-твёрдой глади этого страшного озера. Усеянного торосами недвижных людских тел. И их… фрагментами. Несчастные вморожены в лёд на две трети, как мухи в кристальную смолу, лежат ничком поверх, кое-где повалены друг на друга. Их несколько десятков — обескровленных, окостеневших от холода, — словно полный состав полярной экспедиции, из которой никто не вернулся назад. Анализатор в маске за секунды определил бы выживших по термограмме, но лишённый альтернативного зрения Брюс вынужден опуститься на колено возле некоторых из них, чтобы нащупать артерию на шее. Ничего. Вблизи становится видно, что смерть пришла к ним гораздо быстрее, чем казалось поначалу, и умершие активно ей сопротивлялись. Часть из них вооружена и одета в бронежилеты. Среди крупных мужских тел валяется случайно попавшая под раздачу официантка с уродливой чёрной кляксой на блузке; возле человека в белом костюме-тройке, лежащего лицом вниз — вызывающе одетая секретарша в переломанной позе. Брюс знает, кому принадлежат этот костюм и эта секретарша. Он поднимает со льда полый цилиндр стреляной гильзы, переворачивает донышком вверх. «Ремингтон», сорок пятый калибр. Они не замёрзли. Их… перебили. Как скот. — Ну здравствуй, Бэт, — звенящий от волнения голос в акустике тёмного зала. — Как жизнь? Брюс хмурится, почти не вздрогнув. Почти. Кладёт гильзу обратно и встаёт в полный рост. На помосте сцены высится глыба прозрачного льда, поблескивающая слабо отражённым заоконным светом. Торчащий из неё человек впаян в стеклянную толщу глубоко по пояс, словно недоизваянная статуя ушедшего куда-то скульптора. Из-под объёмного капюшона кожаной мотоциклетной куртки пронзительно смотрит на Брюса Чёрная Маска — анатомически верный, ухмыляющийся череп с дырами вместо глазниц. — Мне не к лицу, да? — Он наконец несколько разочарованно пожимает плечом, щуря живые глаза. Обеими руками отводит капюшон с головы, стягивает ремешки через макушку и небрежно отбрасывает маску куда-то в сторону — с учётом статуса её бывшего владельца жест равносилен как минимум швырянию в угол Короны Британской Империи. Ладонь в тактической перчатке грубо прочёсывает пальцами рваную чёлку, убирая её назад. — Красный круче. Лицо Джейсона Тодда — поле боя звериной красоты и непримиримой ненависти, портрет Дориана Грея, до глубины мельчайших черт изъеденный страстью, взявшей вверх. На низко надвинутых бровях и тёмных ресницах мерцает иней, в волосах надо лбом белеют выцветшие пряди — так седеют в одночасье, пережив запредельный ужас. Удивительно, но у Брюса не возникает ни малейшего сомнения в том, кого он видит перед собой: с первого же взгляда он безошибочно признаёт в этом заматеревшем волчище Джейсона, того самого ершистого мальчишку, что всё никак не давался в руки до тех пор, пока эти руки не вынесли его из-под завала. Даже спустя все эти годы. Вот только… Брюс стискивает веки, борясь с желанием потереть переносицу. Похоже, что галлюциноген снова набирает силу. Но… нет. Этого не может быть. Это так не работает… — Ну заебись, — разочарованно кривится Джейсон, и Брюс едва не одёргивает его машинальным «Следи за языком». — Я не заслужил даже долбаного привета? По-моему, мы, — Тодд намекает на зал охватистым жестом, — и то устроили тебе более тёплый приём, не? Выражение тщательно сдерживаемой ярости на суровом, мужественном лице, так похожем на лицо самого Брюса, слишком уж дико сочетается с этими дебильными каламбурами в стиле Джокера. Словно… словно бы один из них прячется под маской другого. От напряжения мысли страшно болит голова. Откуда тут люди Романа? Они ведь были мертвы ещё два месяца назад? Брюс помнит именно это пятно на белой блузке и эти гильзы от «Ремингтона» сорок пятого калибра. Только… это ведь было в «офисе» Сайониса в Гейнсли? Не здесь. Сходятся полюса. Уплотняется пространство. Сжимается время. Сжимается венец на его голове. так вот откуда боль Два месяца назад банда Романа Сайониса была вырезана Красным Колпаком. Красный круче Полюса сходятся. Ты всё это время гонялся по Готэму за собственным мёртвым сыном. Надевшим на себя первую маску Джокера. Вот это бред. Брюс запоздало прикрывает лицо ладонью. И… смеётся. Нервно, полубеззвучно, нездорово, словно случайно хватанув ртом «Смехотрикса», словно пытаясь спрятать одну непозволительно живую для себя реакцию за другой — ещё более недопустимой. В конце концов, это даже иронично, чёрт возьми, что из всего того, что он увидел за последние часы, именно этот финальный трюк сознания так развеселил его своей абсурдностью. кто умер, тот мёртв Здесь даже сомнений быть не может. не может Джейсон, глядя на него с любопытством, сначала только ухмыляется косо, а потом наконец обнажает зубы и… тоже смеётся. И это выглядит так нелепо и глупо, как будто вокруг них — съёмочная площадка, масштабные декорации стоимостью в миллион, а они — два трагических актёра в крайне ответственной сцене, внезапно выпавшие из роли из-за чьей-то на редкость дурацкой шутки. Вот только от смеха Джейсона в баре на миг становится раза в два холоднее. Дереализация длится секунды. — Хватит! — рявкает он вдруг, припечатывая лёд ладонью. — Я те, блядь, не клоун! — Нет, — Брюс тут же берёт себя в руки. — Нет, ты… не клоун. Ты химера. Такая же, как все остальные. Почему тогда, во имя всего святого, я стою здесь и говорю с тобой? Почему не могу просто уйти? Просто пройти мимо, просто пойти дальше, почему не могу?.. Джейсон вздёргивает губы в оскал мимолётной досады. — Нна-а… хрень собачья, — категорично отрезает он. — Сам знаешь, что токсин больше не действует. Давай, Бэт, хватит прикидываться. Посмотри правде в глаза. Принимать реальность тебе всегда было сложнее, чем иллюзию, а? Пауза леденит каждый позвонок осознанием того, что Джейсон как-то даже слишком прав. — Семь лет, — неожиданно охрипшим голосом произносит Брюс. — Нет. Я бы знал. Я бы нашёл тебя. — Пфф-ф! Это если бы ты искал. Если даже допустить, что этот диалог не игра воображения. Если это кто-то, просто взявший себе облик мальчишки… Кто ещё смог бы дерзить в лицо Тёмному Рыцарю столь же бесстыдно? невозможно Бэтмен всегда знал, что на самом деле скрывалось за этим болезненным уличным гонором его непутёвого Робина. Агрессия как защита, вечный упреждающий манёвр. Тактика подростка, у которого пульс от адреналина перед взрослым — даже сейчас — шкалит так, что никакие анализаторы не нужны. неужели не может бедное дитя… — Ты умер, Джейсон. Никто бы не… — Дай угадаю: герой бы уже поверил, но детективу подавай доказательства? — Тодд щурится с таким горьким разочарованием во взгляде, что от ответной боли в зеркальных нейронах сжимается сердце. — О, может, рассказать тебе, кого я повидал в аду? Как расплачивается за свой зуд в штанах этот… мудозвон, которого я туда отправил, — он щёлкает пальцами. — Как же его…? Фелипе? Холод тяжело выпадает в осадок, заполняет брюшную полость. Правду о том, как погиб Фелипе Гарсонас, знали только они двое. этот диалог не игра воображения токсин больше не действует невозможно — Жаль только, что и девчонка теперь тоже там, вместе с ним, — с прискорбием добавляет Тодд. — Но знать, что я скрасил ей вечность таким зрелищем, оу… поверь, это многого стоит. (1) Боль под черепными костями напоминает о себе волной, давит изнутри наружу с новой силой. Маяк люминесцентно мерцает, грозя оказаться новой фата-морганой. Брюс больше не знает, чему стоит верить. не знает не знает не Будь у него компьютер, будь у него Альфред, следящий за показателями, Дик, Тим, О., они бы поддержали, вытянули, вывели бы из лабиринта, объяснили, что происходит, но вот уже который час ему приходится полагаться только на себя — а его восприятие врёт через раз, сигнализируя о критических ошибках. Только что он был твёрдо уверен, что всё кончено, что наваждение позади, но… Джейсон… — Как... — Он в замешательстве ищет висок кончиками пальцев. — Как это возможно? Тодд разводит руками в слишком уж хорошо знакомом жесте шоумена. — Абра-кадабра, блядь. Ты посеял семя, и оно взошло. Семена, они обычно всходят, ну, знаешь… из-под земли. я насадил тебя как благородную лозу, самое чистое семя; как же ты превратилась у меня в дикую отрасль чужой лозы? — Это не ответ, — упорствует Брюс, ничем не выдавая страха. Он должен понять. — Семь лет, а всё тот же зануда. — Джейсон возводит очи с нетерпеливым вздохом. — Эй, ты ведь сожалеешь о том, что Красный Колпак умер твоими стараниями в ту ночь. Я думал, ты будешь рад, если он просто чудом вернётся. — По ухмылке видно, что парень наслаждается паузой. — Тц. Ла-адно… Сказать, в чём главная фишка фокуса с воскрешением? Сначала надо окунуть тело в мёртвую воду, а потом в живую. и вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лице его обвязано было платком — Ну как… — Тодд продолжает лыбиться. — Сложил два и два, детектив? Брюс хочет уйти. Просто исчезнуть — в дыму, движением тросомёта, как угодно, — но невозможность совершить привычный побег граничит с паникой глубоко внутри. Он предпочёл бы, чтобы эти бескровные руки, торчащие из-подо льда вокруг его подошв, схватили его за голени, сжали, утянули на далёкое, вязкое дно, и он очнулся в любом другом месте, кроме здесь и сейчас, но, увы, этого не происходит — ни одного усилия воли больше не хватит на это. Потому что перед ним абсолютно реальные, отлично сохранившиеся трупы людей, умерших два месяца назад. а ты думал, почему здесь так холодно? Джейсон существует на самом деле — и ему придётся принять это. Брюс ни за что бы не подумал, что на минуту захочет добровольно вернуться в безумие. Что оно покажется ему более… милосердным. Ведь если реальны они, что-то из того, что он видел до этого… тоже — может быть — реально? только не Что именно? Неотвратимый ужас завладевает им медленно и липко, но разум, теплящийся в этой ледяной пустыне, сопротивляется до последнего — светоч отшельника, свеча на ветру. Яма Лазаря — миф. Никто и никогда её не видел. кто умер, тот мёртв кто умер, тот мёртв — Кто умер, тот мёртв, — вслух произносит Брюс, словно это заклинание, способное вернуть пошатнувшийся мир на круги своя. Он едва удерживается от того, чтобы сделать от Джейсона шаг или два назад. — Чё, правда?! — спрашивает тот в издевке бровей. — Ну охренеть. То есть, когда он возвращается с того света, как из грёбаного отпуска, тебя это никогда не удивляет? что — Что… ты имеешь в виду? — спрашивает Брюс так медленно, будто ступает на минное поле. Тодд навязчивым жестом отводит волосы назад — снова. — А, да серьёзно!.. После всех этих взрывов? Падений? Травм, которые сломали бы… блядь, Бэйна?! Ты реально думаешь, что кто-то смог бы выжить? Брюс сдвигает брови едва заметно. — Я не понимаю. Тодд фыркает: — Ещё бы ты понимал. Бэт-сигнал за рекой горит сквозь небоскрёбы настойчиво и призывно, бьёт в ночное небо изорванным бледным цветком. Оцепеневший декабрьский город замер под этим безмолвным, призрачным светом в ожидании первых ударов, что вот-вот грянут с часов на вершине башни. — Только тот, кто умер, может понять другого мертвеца, — возбуждённо поясняет Джейсон, подаваясь вперёд. — Выйти на равных. Вот почему я здесь. Кто однажды перешёл черту, тот может перейти её снова, сечёшь? И снова. И снова, в обе стороны, насколько хватит духу. Он становится подобен… богу. — Восторженный, ненормальный смешок. — А ты? Боишься даже сделать шаг. — Глаза Тодда блестят колючим, психиатрически-животным блеском. — Годами стоишь на краю крыши и смотришь на луч фонаря. Брюс впервые ловит себя на странной мысли: он рад тому, что парень надёжно зафиксирован во льду. — Ты не бог, Джейсон, — произносит он осторожно — шаги вдоль минной растяжки. — Ты просто ребёнок, который… — А ты, кажется, забыл суть Рождества, Бэт, — перебивает тот с весёлой злобой. — Сегодня бог и есть ребёнок. Брюсу не нравится этот разговор. Не нравятся эти явно бредовые идеи, эта открытая враждебность, диковатый блеск во взгляде. Его, в отличие от Джейсона, здесь ничто не держит, и всё же он не в силах сдвинуться с места, словно застряв между двух огней — ни спасти, ни бросить. Он ненавидит себя за эту незваную, необъяснимую слабость, но, несмотря на шанс, что даётся раз в жизни, на отчаянную потребность хотя бы в одном союзнике в предстоящей битве, на все ночи раскаяния, проведённые в безадресных молитвах о возвращении потерянного сына, сейчас, столкнувшись с ним наконец во плоти, лицом к лицу — Брюс вовсе не хочет освобождать его. иногда то, чего мы больше всего Джейсон Тодд очевидно больше не под его контролем (о, да и был ли когда-то?), его больше нельзя лишить сладкого и посадить под домашний арест, с его силой теперь всерьёз придётся считаться. Он, чёрт возьми, всего за пару месяцев вырезал полсотни человек. Нося при этом на груди силуэт летучей мыши. — Эти люди. — Брюс обводит взглядом тела, с трудом соотнося пусть и щетинистого, но славного подростка с масштабом совершённого зверства. — Ты убил их. — Очистил Готэм, — резко-презрительно поправляет Тодд. — Не убрав грязь, чистоты не добьёшься. — Ты убил их, — повторяет Брюс с нажимом. — Нарушил правило. Джейсон демонстративно сплёвывает на лёд и снова молча поднимает взгляд в упор — «И что ты мне сделаешь?» Он вырос. Но совсем не повзрослел. — Ты ведь знаешь, что я не смогу закрыть на это глаза. Тебя будут считать преступником. — Ха, ну так тебя сначала тоже считали преступником, помнишь? — хохотнув, парирует Тодд. — И не без оснований. Весь ДПГС за тобой гонялся. А потом, когда они поняли, что прижать тебя не смогут, назвали героем. Видишь, разница не так уж велика. Это только вопрос времени. Время. Времени осталось слишком мало. Очевидно, что Джейсон — ещё одна западня, призванная его замедлить, последнее препятствие на пути к выходу из Башни, но в то же время… каким бы чужим он сейчас ни казался, что бы ни говорил, это — его — сын. этот сын мой был мёртв и ожил, пропадал и нашёлся Брюс не может уйти. И — не может остаться. не может Ещё ни один выбор из тех, что были поставлены перед ним этим проклятым местом, не был так мучительно сложен. — Я смотрю, ты разочарован, — сузив глаза, констатирует Тодд. — Опять я создаю тебе одни проблемы… — Джейсон… — Ты не рад, что я вернулся, — парень, как всегда, до жесткости прямолинеен. — Ну давай, скажи, что это не так, — ни черта он не рад, не восторжен, не счастлив, паника — вот что — Что ты сейчас чувствуешь? Недоверие? Стыд за меня? Гнев? Вину? Вот бы закопать их обратно, да поглубже, а? Чтобы не иметь ничего общего с убийцей. Никто ведь не должен узнать, что Тёмный Рыцарь вырастил дракона в собственном же замке? сколько бы он ни стремился к безупречности, сколько бы ни изматывал себя в погоне за заведомо недостижимым идеалом, ему никогда, никогда не избавиться от этих проклятых «почти» — Джокер сделал тебе одолжение, когда прикончил меня, — цедит Тодд обозлённо. — Избавил от неудачного питомца. Отлично, заведём другого! Я не могу… блядь, я ничем, кроме благодарности, не могу объяснить то, что ты ещё не насадил голову этого ублюдка на какой-нибудь громоотвод! — В очередной раз загладив густую проседь, он тут же в запале сжимает ладонь в кулак. — Коне-ечно, мне стоило остаться невинным агнцем, принесённым в жертву — это же куда благороднее и удобнее, блядь, чем волк в паршивой шкуре, который грозит похерить весь имидж твоему белому-пушистому стаду!.. — Дело не в этом, — подавив смятение, говорит Брюс. Откуда он знает про овец? Совпадение? Если бы только у него было чуть больше времени, чтобы… — А ещё, — не даёт продолжить Джейсон, — если я здесь, если я прав, и смерть — это вовсе не конец, значит, и все другие твои скелеты рано или поздно о себе напомнят. Придут вслед за мной, через открытую дверцу в шкафу. Все твои промахи, все грехи, все жертвы — тот Бэтмен, которого ты думал, что похоронил, — вернутся и зальют кровью твои сияющие доспехи, над которыми ты так трясёшься. Вот почему ты не хочешь верить. и многие из спящих в прахе земли Слишком много для случайного совпадения. Слишком. — Не город тебе важно держать в чистоте, а свою сраную репутацию. Ты пиздец как боишься грязи — и это в Готэме, нет, тебе самому не смешно?!.. Просто интересно, — Тодд вдруг указывает кивком на криво измазанный алым нагрудник и вновь поднимает глаза, — как давно ты на себя в зеркало-то смотрел? У этого слишком рано возмужавшего мальчишки напротив — лицо записного плейбоя, обречённое для всех вокруг так и остаться скрытым под маской, крепкое, сильное тело, которое ни под одной курткой не скрыть, тяжёлый, пронзительный взгляд в тон океанского льда, — и Брюс видит в нём себя самого пятнадцать лет назад, когда он впервые облачился в плащ Бэтмена, охваченный желанием мести, ведомый на улицы священным, праведным гневом. И это отражение, бликующее сквозь прозрачную лагунную бирюзу, так же правдоподобно и жутко, как у края той бездны в центре атриума — кажется, если его коснуться, произойдёт что-то непоправимое, вроде аннигиляции при временном парадоксе. — Тебе страшно, Бэт, — улыбается Тодд. — Токсин уже не при делах, а тебе охуеть как страшно. Хах… Смерти боишься? Херня. Ты боишься, что её нет. За окнами взмывает по восходящей дуге репортёрский вертолёт, и в слепо скользнувшем по стеклу луче глаза Джейсона вспыхивают на короткий миг, как у зверя, пойманного ночью в свет фар. Десять минут до полуночи. Не больше. — Чего ты хочешь? — хрипло спрашивает Брюс — инстинктивная попытка наладить контакт с нежитью, что непредсказуема, непостижима и именно этим опасна. — Чего я хочу? — эхом откликается Джейсон. — Справедливости, как и ты. Такой, чтобы каждый получил по заслугам. Готэм — героя, который ему нужен, а собаки — свою собачью смерть. Хочу снова заставить их поджимать хвост, едва услышав имя Летучей Мыши. Закончить то, что ты начал — и продолжить то, что ты оборвал. Бэтмена без границ. Джейсон почти не моргает и даже почти не расцепляет зубы. С ним явно что-то не так. — Этого никогда не будет, — твёрдо произносит Брюс, всё больше убеждаясь в невменяемости парня. — Без границ мы погрузимся в хаос ещё быстрее, чем сейчас. Я знаю, это говоришь не ты. Над тобой явно кто-то поработал. И когда я выясню, кто это сделал… — А, ну так ещё бы! — резко взлетают соболиные брови. — Проще всего ведь записать меня в психи, да? Упрятать в Аркэм, к остальным. Серьёзно?.. Блядь, это так на тебя похоже! — Джейсон дёргается всем корпусом, недовольно морщась в ответ на несвободу, и только упирается ладонями в лёд по обе стороны от себя, скрипнув кожей куртки. В его порыве столько абсолютной силы, словно ещё немного — и он выбрался бы с оскольчатым треском, явив на свет вторую, явно нечеловеческую половину тела. — Если меня не удержала могила, — он наклоняется ещё ниже, — неужели ты и правда думаешь, что стены твоей дурки удержат? — Джейсон, — теряя терпение, всё ещё пытается достучаться Брюс. — Я знаю, это трудно, но прошу, просто успокойся и дослушай. Всего один чёртов… — Успокоиться? — только распаляется тот. — «Просто успокоиться», а?! И что, стать таким же отмороженным, как ты? Сделать морду кирпичом и смотреть, как город, который ты взял под защиту, катится в пекло? Или прятаться за экраном монитора, как этот твой пиздюк, которым ты меня заменил? Сколько ему было? Девять??? Каждый вопрос — пощёчина. Так мало времени… — Джейсон, ты не понимаешь… — О, да куда уж мне, пап! — упрямо перебивает парень, и Брюса бьёт под рёбра это впервые брошенное им слово — больнее, чем удар кастетом, чем выстрел прямо по броне. — Я же совсем не такой одарённый, как он, а?! Ты ведь его пророчишь на своё место? Ещё одну занудную, послушную, травоядную овцу!.. — Джейсон, тебя использовали! — отрезает Брюс, вынужденный повысить голос — намного громче и жёстче, чем рассчитывал. — Обратили твою слабость против тебя. Но я знаю твою силу, — смягчается он, добившись наконец внимания. — Докажи её. Ты ещё можешь всё исправить… Вернуться в семью. Ответом ему служит короткий и тихий смех — искренний, но совсем не весёлый. — Если ты хотел нормальную семью, Бэт, то ты ошибся дверью. Холод на вдохе опускается до самого дна грудной клетки, липнет и не выходит наружу. О простом совпадении уже не идёт и речи. Но Джейсон ведь не мог знать о том, что произошло за стеной? или Коллективные галлюцинации? Конфабуляции? Индуцированный бред? Если двое видели одно и то же, оно становится реальностью для двоих. а сейчас, когда они оба здесь,

А упала

в Той Комнате никого нет,

Б пропала

или Он всё ещё там? Можно ли утверждать, что все те двери, которые он видел в атриуме, были фальшивыми, не проверив каждую из них? эта вселенная — всего лишь одна из мириадов Открыв одну дверь, навсегда закрываешь сотню. Взвалив на плечи одну овцу, оставляешь всё стадо во тьме. Каждый сделанный выбор ведёт к закономерному итогу. Бесчисленные звенья альтернатив, скованные им в цепь фатальных последствий. ты столкнёшься с такой реальностью, о которой меньше всего хотел бы узнать Голова. Как же дико болит голова… вот тебе эффект бабочки Бэтси — Я видел её, — сообщает Джейсон всё с тем же нездоровым энтузиазмом. — Дверь. Доктор показал мне, где она. Он был со мной рядом. Направлял меня. Он, а не ты. Я был по ту сторону столько раз, что приручил все свои страхи. Слышишь? — чеканит он почти по слогам. — Я. Ничего. Больше. Не боюсь. Тебя сегодня тоже впустили внутрь, а ты даже не оценил гостеприимство… Всё ищешь выход, но так и не понял, что каждый выход — это всегда одновременно вход. обычно в ад, знаешь ли, спускаются, но раз у летучих мышей всё происходит вниз головой, ты будешь подниматься пока где-нибудь на полпути не встретишься с — Твоя самая большая ошибка носит Красный Колпак, Бэт. Не желая ему смерти, ты каждый раз оставляешь лазейку, чтобы он вернулся — даже когда у него нет с виду ни одного грёбаного шанса… Я здесь для того, чтобы открыть тебе глаза на правду. Эта хрень никогда не закончится, пока ты не сожжёшь мост. Но у тебя сил не хватит. Ты выгорел. А я, мать твою, — Тодд улыбается белозубо и злобно, — ёбаный напалм. — Доктор? — переспрашивает Брюс, понимая сразу всё с безжалостной ясностью. — Ты… говорил с Крейном? Это многое объясняет. Это всё объясняет, чёрт возьми. — Мы создадим Красного Бэтмена, — в предвкушении кивает Джейсон. — Как ты, только гораздо лучше. Ты думаешь, что Летучая Мышь держит преступников в страхе — но ты ни черта не знаешь о том, как на самом деле нужно вселять страх. Впервые за долгое время Брюс хочет уничтожить Пугало за то, что тот сделал. Не избить, не придушить угрозы ради, не запереть в Аркэме, нет. Уничтожить. — Что ты сказал ему? — спрашивает он, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. — Ты называл имена? — Эта земля проклята, — Тодд игнорирует вопрос, чем-то всё больше напоминая Барбару. — Я видел её изнутри. Ад прямо здесь, у нас под ногами. Бладхейвен уже рухнул в него, и Готэм вашей беззубой шайке тоже не удержать. Или ты подчинишь ужас, или ужас подчинит тебя. — Что ты сказал ему, Джейсон? — Мы начнём заново. Я и Доктор. Что не исцелить лекарством, мы исцелим огнём... — Что — ты — рассказал?! Ты поставил всю семью под удар! — ДА СРАТЬ Я ХОТЕЛ НА СЕМЬЮ!!! Тодд выхватывает нож с размаха — острое, поющее лезвие, — и Брюс инстинктивно защищает наручем лицо, но без нужды — он и так стоит слишком далеко. Промахнувшийся парень лишь тяжело, яростно дышит, тараща бешеные глаза: пёс, рванувшийся на цепи. — Из-за них ты и стал таким слабым! — огрызается он, тыча в стену рукой с зажатой в ней рукоятью. — Из-за них ты теперь по горло полон страхов! Вигилант неуязвим, пока работает один! — Ты ошибаешься, Джейсон, — со сдержанным сожалением отвечает Брюс. — Семья — это огромная сила. Ты не зря носишь летучую мышь на груди. Ты один из нас. И всегда им был. Мы готовы принять тебя назад в любой момент. Просто положи нож. Джейсон дышит словно впустую — один отчаянный вдох за другим, — наконец ударом вонзает оружие в лёд возле себя и закрывает лицо. Несчастное, переломанное дитя. Сначала Джокер. Потом Яма. Теперь Крейн. Как только он вообще держится?.. — Я знаю, как тебе больно. Джейсон полуусмехается-полувсхлипывает в ладони: вот уж едва ли. — Используй эту боль, — настойчивей увещевает Брюс, — как силу, чтобы сохранять, а не разрушать. Я верю, что ты сможешь. Самое трудное сражение — не против злодеев или всего мира. Но против себя самого. Против собственных демонов. Быть для тебя примером — всё, что я могу. Широкие плечи под курткой мелко, застенчиво вздрагивают, и поначалу кажется, что Джейсон плачет. Но потом он убирает ладони от лица, и Брюс понимает — смеётся. — Ты ведь так и не поверил мне. — Тодд с двух рук в удовольствие зачёсывает волосы назад. — Ни одному моему ёбаному слову. Всё ещё думаешь, что я просто с катушек съехал. Что можно отправить меня на месяц-два к мозгоправу, и всё вернётся, как было… Знаешь, что такое настоящее безумие, а? Верить, что тот уютный, понятный мирок, который ты привык видеть через дырки в своей маске — это и есть единственно возможная реальность. Даже когда уже буквально всё говорит тебе об обратном. приходит время, когда люди будут безумствовать, и если увидят кого не безумствующим, восстанут на него и будут говорить: «Ты безумствуешь», — потому что он не подобен им — Тебе нужна помощь, — Брюс уходит от ответа, покачав головой, — которую я не смогу оказать тебе прямо сейчас. Но я сделаю всё, чтобы вернуть тебя, Джейсон. По-настоящему вернуть. Даю тебе слово — когда всё это закончится, я за тобой приду. Он делает шаг к винтовой лестнице, ведущей на обзорную площадку, и голос за его спиной мгновенно надламывается, срываясь на дрожь: — Нет, нет, ты что, бросишь меня здесь?! Обернувшись в считанных футах от ступеней, Брюс впервые видит в лице Джейсона неподдельный страх. Надежда, что едва теплилась внутри, разгорается с новой силой. Где-то там, под кровавой коркой Красного Колпака, всё ещё прячется мальчик, которого он знал. — Времени почти не осталось, — говорит он скрепя сердце. — Слишком многое стоит на кону. Я должен идти. — Нет… ты же не серьёзно… ты же… — Джейсон беспокойно тянется навстречу, он искренне потрясён. — Ты же можешь вытащить меня, прямо сейчас! Но ты даже не подошё… даже не попытался! Ты знаешь, что это ловушка. Не поддавайся. Выход прямо перед тобой. Ты столько прошёл ради него. — Я… должен был тебя удерживать, сколько смогу, — торопливо признаётся Джейсон, и Брюс видит, что он не врёт. — Говорить тебе всё это… Тянуть время. Но я облажался даже здесь… Хотя, кто бы сомневался. — Он беспомощно роняет руки. — Долг для тебя всегда будет важнее любого из нас. Это почти физически больно слышать. Что-то так и щемит, и ноет там, где врезалось под рёбра безжалостное и разочарованное «пап», оставив на языке горечь обманутых ожиданий. Рана, что никогда не затянется до конца. — Джейсон, я не могу рисковать. — Брюс вынужден собрать всю свою волю в кулак, чтобы сохранить хладнокровие. — Ты представляешь слишком большую угрозу — для других и особенно для себя. Знаю, как это звучит, но... здесь сейчас для тебя самое безопасное место. Просто продержись ещё немного. «Доверься мне», — хочет добавить он, но эти слова отчего-то застревают в глотке жёстким комком. — Безопасное место, — Тодд фыркает, взлохмачивает затылок обеими руками, проводит ими по лицу сверху вниз. — Безопасное, блядь, место… Открою тебе один секрет, Бэт. Мне нельзя, но я открою, потому что… плевать, потому что ты должен знать. — Он кусает бледные от холода губы, словно собираясь с духом. — Деактиватор, который ты найдёшь… одновременно детонирует взрывчатку в основании «Айсберга». — Джейсон вдыхает порывисто и глубоко, делает паузу, поднимая голову: ну, и что ты сделаешь? — Ты должен был опоздать. Дать станциям взорваться. Крейн преподнёс бы это репортёрам так, будто ты знал условия, но предпочёл спасению города спасение собственной шкуры и жизни очередного убийцы. Лишил бы их надежды, ну… это ведь именно то, чего он всегда хотел. А если бы ты всё-таки пошёл на это и смог их обезвредить, то без своих игрушек ни за что не спасся бы с крыши. У Пугала вертолёт, я должен был уйти с ним, но… если здесь всё взлетит на воздух, я… я не смогу, я не хочу проходить через это ещё раз… пожалуйста! Ты не представляешь, насколько это больно. — Дрожь в его голосе становится всё сильнее. — Можешь не брать меня с собой, но… чёрт, дай мне шанс, просто дай мне шанс! Джейсон из всех сил сжимает рукоять ножа, вонзённого в лёд, словно ища у неё поддержки. Его глаза широко раскрыты — влажный блеск, покрасневшие белки, тёмные ресницы. Он нестабилен. Он чудовищно нестабилен. Где-то там, под маской фанатика, выращенного Крейном, всё ещё прячется мальчик, который никогда не хотел умирать. Бедное дитя. Он ведь даже не знает, что всё это устроил Джокер. Если сказать ему об этом, он точно сойдёт с ума. — Просто помоги мне, я… — просит Джейсон, срываясь на шёпот. — Я не смогу выбраться сам. Пожалуйста. Не бросай меня снова. Отче, для чего для чего ты меня Вина доверху заполняет лёгкие, перехватывает горло, жжёт пересохшие веки. ты ведь ещё помнишь, каково это, когда Отец оставляет тебя? Джейсон дышит через ноздри, тяжело поднимая грудь, смотрит с мольбой из-под бровей, но не даёт воли слезам. Столько молодости. Столько силы. Столько жара. Брюс просто не может дать этому случиться ещё раз. Не может позволить Тьме снова отобрать его. Если он уйдёт сейчас, то потеряет этого сына навсегда. кто умер, тот мёртв но кто находится между живыми, тому есть ещё надежда — Ты должен пообещать мне, — говорит он своим самым серьёзным тоном из всех возможных, — что больше никого не убьёшь. Ни одной живой души. Джейсон колеблется какое-то время, а затем истово кивает — отрицательно и согласно одновременно. — Обещаю. Времени на сомнения больше нет — Брюс действует решительно и быстро. Из подходящих инструментов в интерьере бара оказывается только хромированная статуя какого-то вставшего на дыбы коня в треть человеческого роста, и он обрушивает её на толщу прозрачного льда — удар за ударом: звёзды трещин, осколки, брызги, крупные, остроугольные куски, так и летящие из-под металла. Когда Джейсон уже может пошевелить коленями, выламывая сам себя из полуразрушенной глыбы, Брюс бросает статую на усыпанный крошевом пол и подаёт парню руку, чтобы помочь освободиться. — Спасибо… Обещаю, что я больше никого не убью. — Делая встречный жест, ещё раз заверяет Тодд. Просверк его улыбки — острый, как лезвие ножа. — Теперь это будет делать Бэтмен. Кисть влетает в рукопожатие крепким, злым ударом — и боль вспыхивает в теле окурком, брошенным в бензин. Игла. В перчатке. Нет. Нет. Брюс на инстинкте рвёт руку назад, бьёт левой в ответ, метя в ухо, но Тодд ныряет под неё, виртуозно ловя момент его шока и даже не думая разжимать пальцев — у сучёныша поистине стальная хватка. Ещё одно движение вскользь по предплечью, почти неуловимое глазом — и нож пронзает вторую ладонь Брюса насквозь, точно между щитками перчатки и пястными костями, пригвоздив её ко льду по самую рукоять. Боль ожогом выбивает всё дыхание из лёгких и тут же прорывается наружу, дерёт горло — рёв гризли в медвежьем капкане. — Каждый раз, — шипит Тодд возле его лица, — ты совершаешь одну и ту же ошибку. Одну и ту же, блядь. Каждый грёбаный раз. Ты спасаешь скорпиона. (2) Смерть, где твоё жало вот оно здесь, мой принц на конце веретена — Ну как? Теперь ты веришь? — Джейсон озверело сжимает его запястье, вдавливая жёсткое острие всё глубже в основание ладони, до кровоточащей стигмы. — Веришь, что я вернулся? Веришь?! Скажи это! Достаточно убедительно, мать твою?! вложи персты в мои раны — Джейсон… — едва может выдохнуть Брюс. — Что ты… наделал?.. Тодд наконец отталкивает его и рывком выбирается из айсберга в полный рост, осыпая крошку льда с серых карго — массивный, хищный силуэт, чистая агрессия, выпущенная на свободу. По дороге он снимает с перчатки остов ненужного больше шприца, до того скрытый манжетой куртки, и бросает в пол. Крепление явно взято у Джокера. Инъектор — у Пугала. его отец уже давно не ты — Ещё не понял? Я освободил Бэтмена. Опираясь на лёд, Брюс почти слепнет от боли — место укола стремительно распухает, горит и пульсирует так, что заставляет даже забыть о ножевом. Что-то, чему он не знает названия, зарождается в его теле, прорастает внутри, захватывает кожу дюйм за дюймом, начиная с правой кисти. Словно в самом чудовищном кошмаре, он наяву смотрит, как растут и удлиняются его пальцы, стремительно теряя цвет. И это не остановить. Не сдержать. Нет сил. Он оборонял цитадель, сколько мог — и в итоге впустил врага внутрь собственными руками. Конь, валяющийся среди замёрзших тел, смеётся над ним широко раскрытым ртом. — О да, — кивает Джейсон, сверху вниз глядя на скорчившегося на коленях наставника, сжимая и разжимая кулаки. — Всё, как Доктор и обещал… Ты больше ничего не контролируешь. Никаких границ. Чувствуешь? Круто, а? — Он диковато усмехается, словно ещё не веря, что у него всё получилось. — Скоро ты вспомнишь, насколько опасным ты можешь быть, Бэт. И мы будем с тобой едины. Как раньше. — Джокер… — задыхается Брюс. — Всё это… устроил Джокер… Ты заодно… с ним… — Ты бредишь? Мы покончим с Джокером! Доктор дал нам шанс! — Они… обманули… тебя. Джокер… работал с Крейном… три года, он… ждал этого дня. Ты всего лишь… пешка… в их игре… — Ты врёшь! — рявкает Тодд, не желая его слышать. — И всегда врал! Это мой город! — Он яростно тычет себя в грудь. — Я его бог! — Джейсон… довольно! — заклинает Брюс, тяжело втягивая воздух сквозь зубы. — Останови это… безумие! — Остановить безумие? — Глаза Джейсона горят ледяным, мёртвым огнём — лазурь Лазаря, страшная зелень из бездны. — Ты и впрямь думаешь, что безумие можно остановить?! Брюс хочет ответить на его смех, но больше не может. Густая, чёрная боль льётся от пальцев вверх, подбирается к локтю, нестерпимым жаром заполняя вены, так что раздувшемуся предплечью в наруче становится мучительно тесно. что это за отрава? во что она превращает его?.. — Помнишь, за что того хрена с камнем наказали его тупым бесполезным трудом? — скалится Джейсон. — За то, что он пытался помешать Смерти — делать — её — работу. Не повторяй больше старых ошибок. Сделай то, что должен. А я буду ждать тебя на той стороне. Он набрасывает капюшон, оправляет куртку и, пинком отправив с дороги несколько кусков льда, уходит за кулисы, напоследок колыхнув синим занавесом сцены. Один. Раскатистый, гулкий бой часов наваливается из ниоткуда — и сразу со всех сторон, словно помещение находится прямо под языком гигантской бронзовой чаши на готэмском кафедральном. помни: когда колокол на дворцовой башне пробьёт полночь, всё примет свой первоначальный облик Два. Кто-то чужой и очень голодный, носящий вместо лица нетопыриное рыло, втискивается в пятно света, заслоняя его своей исполинской тенью. А и Б сидели в голове Три. Чтобы его вместить, телу поневоле приходится раздаться, с хрустом раздвигая прутья костей и связок. Невидимая, неостановимая дыба вытягивает его вверх и вширь, заставляя расти на глазах, словно Алису, съевшую не ту половину гриба. теперь только Вострый Меч поможет против Бармаглота Четыре. Собравшись с духом, сцепив накрепко зубы, Брюс обхватывает торчащий из перчатки нож. Лёд под ней блестящ и тёмен от крови. кто вытащит меч сей из камня, тот есть по праву король Одним резким движением он тянет рукоять на себя. Пять. Не больно. Ему больше не больно. Только представь. Ты будешь неуязвимым. Всесильным. Богом. Брюс глубоко дышит, глядя на неузнаваемую, мертвенно-белую правую кисть в руслах почерневших вен. если правая твоя рука соблазняет тебя отсеки её и брось от себя Шесть. отсеки её и брось Брюс знает, что это не поможет. Бэтмен стал слишком большим, чтобы победить его так просто. Бэтмен стал слишком большим, чтобы поместиться в его старой шкуре. Если он будет расти так и дальше, его задушит его собственная броня. Семь. Лезвие с треском вскрывает швы и слои ткани, разрезая ремни, избавляя от жёстких щитков. кто вышел сражаться с чудовищем тому остаётся лишь стать чудовищем самому Это ведь так очевидно. Он и есть переломанный Найтвинг в плотных тенётах одежды, и Кошка в родовых змеиных спазмах, и Гордон с острым ножом в руке, и слепой Оракул в её бесконечном, парализующем дурмане. Рога в кудрях Тима принадлежат Ему, и пластины его алых бионических крыльев, и треснувшие рёбра Альфеда. Он — это они все. Он — Мышиный Король. Он — Хозяин Башни. И голов у Него намного больше, чем у любого адского пса. быть семьёй — это так здорово, правда? Восемь. как же трудно сбрасывать с себя кожу Девять. Только первый слой его костюма оказывается достаточно эластичным, чтобы прикрыть своими обрывками новое, титанически могучее тело. Метаморфоза почти не затронула голову, всё ещё скрытую маской, но Брюс чувствует, что это не продлится долго. Надо спешить. Оскальзываясь и шатаясь, он взбирается по обледеневшим ступеням до тех пор, пока впереди не загорается ярко-зелёной рождественской звездой долгожданная надпись «Выход». Он дошёл. Дошёл. Десять. Когда Брюс вываливается на крышу в лучи вертолётных прожекторов, крепко сжимая свой окровавленный нож, он тут же видит невероятно счастливого Джокера — всего на один уровень выше, в технической части шпиля. Держась за мачту антенны, тот беспечно отвисает на её опорной площадке с ярко горящим фальшфейером в руке, испускающим в ночное небо длинный хвост алого дыма. — «И зде-есь мы вышли вно-овь узреть свети-ила-а»! — горланит он, встречая гостя распахнутыми объятиями, как марафонца, наконец-то пришедшего к финишу. — Уиииии!.. Одиннадцать. Пугало неподвижно стоит поодаль в проёме обшарпанной венткамеры, и только ветер от лопастей развевает полы его плаща. При виде Крейна монстр внутри приходит не просто в ярость — в исступление. Чуя Его жажду и поняв, что Он собирается делать, Брюс в панике пытается избежать катастрофы, оттеснить его из пятна, но это лишь последнее, напрасное усилие агонизирующей воли — над Красным Бэтменом у него уже нет никакого контроля. Крейн улыбается ему с цепенящим спокойствием. а ссейччасс я щщёлкну пальццами, и ты умрёшшь Тьма чёрным глянцем щетинится вверх по загривку, захлёстывает разом спинной мозг, подмостки, мост, деревянный настил, кулисы, камеру таламуса, пропитывает и обрывает занавес, поднимаясь под самые своды черепа. Эта густая, маслянистая трясина поглощает собой всё, что когда-то было Брюсом, топит его в расплавленном текучем водовороте, унося далеко, далеко, страшно далеко за пределы пятна света. А упала, Бэ Под порывом ветра гаснет свеча. И с этого момента никакого Брюса на сцене больше нет. 1) Batman №424. В бытность свою Робином Джейсон (по всей видимости) сбросил с балкона насильника по имени Фелипе Гарсонас, который был юридически неприкосновенен, и потому пресловутое правосудие ничего ему сделать не могло. Под угрозой очередного изнасилования его жертва Глория от безысходности совершила суицид. Бэтмену Джейсон сказал, что Гарсонас упал сам, но Брюс ему явно не поверил. Тодд здесь подразумевает, что самоубийцы тоже попадают в ад. 2) Имеется в виду известная притча о скорпионе и лягушке, которую я, кстати, чертовски люблю в версии мистера Джей: «Let me tell you a story. A bat saves a scorpion from drowning in a river. But as the bat carries him out of the churning, deadly water, the scorpion stings the bat! In terrible agony the bat asks: «Why?! I tried to save you! Now we’ll both die!» And the scorpion says: «That’s the point, sucker!» А также Иер. 2:21, Ин. 11:44, Лука 15:24, Мф. 27:46, Еккл. 9:4, Мф. 5:30, преподобный Антоний Великий, Данте Алигьери и другие интересные люди.

***

Больше курсива богу курсива 🙏🏻 Честно: я чуть не захлебнулась, пока писала эту главу, потому что каждый раз, когда я погружаюсь в Джейсона, я буквально не могу из него выбраться — это как нырнуть в смолу, которую потом если отдирать, то только вместе с кожей. Кроме того, мне пришлось вырезать из исходного черновика почти четверть, и это было ещё больнее, но иначе захлебнулись бы вообще все. Серьёзно, набросков для этой сцены оставалось ещё на добрых страниц пять, но увы, они навсегда ушли в небытие. Плачут там теперь безутешно, мёртвые мои серые детки :’( Короче говоря, практически всё здесь в итоге пошло не так, как я рассчитывала изначально (никогда такого не было, и вот опять), потому что писать о Джейсоне в данном контексте оказалось на редкость нелёгкой задачей. Он одновременно и обманутое дитя, и брутальный подонок, от которого я так без ума, и глубоко ебанутенький шизик после Ямы и Доктора, и про всех них нужно было не забыть. Энивей, я очень надеюсь, что у меня хоть что-то получилось. К слову, последняя фраза не врёт: на этом месте Брюс уходит со сцены. Со следующего акта мы вернёмся к Харли и мистеру Джей — а я, поверьте, соскучилась по ним ничуть не меньше вашего. Абсолютно все заинтересованные личности уже заранее знали, что за аркан здесь обыгрывается (да и незаинтересованные могли по умолчанию догадаться, раз уж речь зашла о Джейсоне Тодде), но это вовсе не значит, что вам больше нечем помочь Даше Путешественнице. Давайте посмотрим, какие ниточки вам удастся вытянуть из этого клубка)) А пока рада сообщить, что с недавних пор у меня появился паблик, и там лампово и тепло, вот: https://vk.com/ptica_rugalica 😌