Горный хрусталь

      «Прошло уже три недели. Сегодня ровно три. Я все ещё жив. Из всего изменилось лишь то, что теперь я могу вместе с ним спускаться вниз, гулять по горе и лесу. А второе… Он позволяет летать на себе».       …Распахнутые крылья заслоняют солнце, переливается чёрная с оттенками алого чешуя. Неземная красота. Выгибается сильное мощное тело, двигается хвост. Дракон не так велик, как в первый раз, вполне чтобы быть угрозой небольшой армии и иметь возможность взять всадника.       Бильбо подошёл к рептилии, протягивая руку, касаясь жёстких твёрдых пластин на груди. Дракон заворчал, как кот.       — Гладкая… Но острая. Я не соскользну? Может лучше что-то подстелить?       — Я что тебе — лошадь? — возмутился откуда-то из недр себя змей.       — Нет, что ты, нет… Какая уж лошадь? Просто я боюсь, что это меня попросту убьёт… Это же как наждачная бумага для меня — твоя чешуя, — его рука оглаживала мощную грудь. Дракон сел, сложив крылья, как кот, обернув вокруг себя хвост.       — Поэтому ты хочешь надеть на меня седло? — драконья морда была слаба на эмоции, но мужчина заметил, как взметнулись гребни над одним глазом, изображая приподнятую бровь.       — Может не седло, а просто покрывало… — он вздрогнул, оценивая взглядом эту смертельно опасную громадину. Рука соскользнула, черкнула по чешуе, разрезая ладонь.       Бильбо вскрикнул, отдёрнулся. Руку жгло болью. Порез был не слишком глубоким, но достаточным для того, чтобы хоббит со вскриком отскочил, а вся его ладонь была мгновенно залита кровью.       Смауг не ждал долго. Он выдохнул дымно, как делал это, когда предполагал опасность (Беггинс знал это потому, что недавно случайно разбудил его утром) и превратился. Ладонь и запястье были пойманы чешуйчатыми, когтистыми руками. Чешуя была уже не столь остра, но не менее тверда.       Присев на одно колено, змей внезапно притянул ладонь испуганного хоббита к своему не полностью человеческому лицу и, высунув длинный, раздвоенный язык, осторожно пробежался им, как змея, вдоль раны. Бильбо всхлипнул, дёрнул рукой. Он глядел со страхом, большими глазами, но почему-то не смел убегать и вырываться, лишь вздрагивал.       Язык коснулся лишь немного по-началу, а потом больше, сильнее, слизывая кровь. Чем дальше, тем меньше он ощущал эту ужасную боль, будто бы эта слюна обезболивала. Вскоре и рука его, напряжённая, как и весь он сам, начала расслабляться. Смауг слизывал набегающую кровь, но чем дальше, тем меньше, а потом, с удивлением, хоббит заметил, как края раны стянулись немного, будто ей было уже пару дней.       — Это просто магия…       Они смотрели в глаза друг другу. Бильбо впервые был настолько близок с ним, чувствовал движение его губ на себе… Змей говорил, что он его привлекает. Но ведь его никогда не интересовали мужчины? Но тем не менее, сердце колотилось, и уже не от боли или страха.       Дракон смотрел на него, долго, внимательно, не отрывая взгляда и не выпуская его руку из своих. Будто считывал. Может, он и мысли читает? Нет, он бы уже знал, ведь такта у этой рептилии нет… Глаза его были с вертикальным, пульсирующим зрачком: то расширялся, то опять сужался почти в полоску. Интересно, что бы это могло значить? Всё меньше была пульсация, всё больше хмурился дракон. А потом, внезапно, вскочил, резко выпуская руку, отступая. Обернулся, желая отойти, туда, дальше, со склона. Обратиться.       — Действительно… Без седла никак, — он обернулся на самом краю, взгляд был тяжёлым. А потом шагнул назад, падая в пропасть.       — Ты! — Бильбо хотел было рвануться к ему, но в воздухе послышался хлопок огромных крыльев.       Дракон не умрёт в полёте. Это его стихия.

***

      Когда дракон привычно не прилетел ни через два, ни через четыре часа — Бильбо заволновался. Он даже сел выглядывать его, но… уснул. И проснулся лишь на закате, когда солнце оставляло лишь последние свои лучи, а на улице стало холоднее, от шума крыльев. Осторожно ступая, дракон приземлился на склон.       — Привет… Я волновался. Куда ты пропал? — хоббит, потирая глаза, встал. Но встретил лишь уменьшившего габариты змея, который протопал в дом, выломав ручку двери, видимо, не специально, и ушел прямиком в хранилище.       — Эй, ты что делаешь?! Куда ты? — Беггинс поспешил следом. — Ты что, обиделся? Но я же ничего не сделал! — он семенил следом, а в ответ получил лишь развернувшегося ящера, злобно зашипевшего ему в лицо. Мужчина дёрнулся, а дракон вновь потопал, один.       В следующие три дня Бильбо и говорил с ним, извинялся, сам не зная, за что, и кричал, и сам обижался. Готовил и оставлял ужин. Злился. Мясо заканчивалось, так что в один день он просто ел хлеб. И был очень зол. А Смауг лишь шипел, дымил (всю сокровищницу, гад, задымил), открывал свою пасть, будто сейчас сожрёт его, плевался липкими клубами пламени в стены и издавал рёв. По-ночам, ближе к утру. И не ел ничего. Хоббит заметил, что даже его чешуя потускнела. Его это беспокоило.       — Ну ты задолбал! Сколько можно?! Что не так?! Что произошло? Я случайно поранился! И не нужно мне никакое седло! Так… Как-то… Справлюсь, в общем! — хоббит шумно топнул ногой по золоту. — И если тебя так унизило это, что ты… Что ты… Вылизал мне руку и залечил рану! То… Я же не просил тебя! Мне это не нужно было! Я бы так… Само заросло бы. Я правда не хотел тебя обидеть! Вот… Вот сидишь ты тут такой, обиженный! Равнодушный! А я возьму и… И уйду! Да, через сокровищницу! И ты меня не остановишь! Потому, что… Потому, что ты, высокомерная рептилия! Потому, что корона с головы упадёт! Ты даже среди эльфов был бы невыносим! А они… Эльфы и сами невыносимы! Да, я уйду! Прямо сейчас! — и Беггинс, задрав гордо нос, потопал по неровным насыпям. Куда-то. Он ещё не знал, где выход.       Сокровищница была просто невообразимо велика, а хоббит маленьким. Он всё шёл, шёл… Уже и злость поутихла, и ноги устали — это почти тоже самое, что идти по сыпучим пескам — проваливаешья постоянно. Но почему-то в его голове это был снег. Такой, как зимой в Краю. Он скучал, кажется. Но не больше, чем ожидал. А потом…       Он ещё не видел ни конца, ни края, лишь море золота и каменные стены, со всех сторон пылающие огнями магических факелов — не сгорают, когда услышал… Это было больно. В груди вдруг защемило, волосы встали дыбом. Всё тело будто окаменело, примёрзло. Ему никогда не было так плохо и тоскливо, как в тот момент, когда он услышал это. Этот звук, песня, которая рвалась болезненной мелодией скрипки из груди дракона. Казалось, плачет небо, скалы, сама гора — душа этого дракона. Магическая, траурная мелодия. Несравнимо.       Он бежал, не обращая внимания ни на что. Он падал, сдирал ладони о жесткие, острые предметы под ногами, но вставал и бежал. Ему хотелось кричать, выть, плакать. Возможно, он так и делал, он не знал. Он знал лишь, что бежал обратно.       Он будто потерял часть души. Перед глазами проносились моменты: вот дракон стоит на террасе, в его руках чудный инструмент «скрипка», по которому он водит смычком, издавая волшебные мелодии. И луна, и горы вторят ему, как подпевая. Властелин неба и земли. Дракон. А он, Бильбо, сидит неподалеку, на земле. В его руках бокал с вином — Смауг предложил открыть, попробовать. Почему бы и нет? Вино отдавало такой стариной, что ему и не снилось. Вкусная мясная закуска, музыка, вино, полная луна… Ему было хорошо. А потом подвыпивший хоббит танцевал ему то, что танцуют в Краю, а змей хохотал, раскатисто, громко, подыгрывал мотивы. Им было весело. И пили они много. Так много говорили и так много смеялись. Даже немного плакали.       Беггинс плакал о своём — когда-то его бросила горячо любимая девушка и с тех пор отношений он не имел, сетуя о её неповторимости. Ящер лишь тихонько хмыкнул, что он «балбес, что не понял, какая она дура и не ценит его». А дракон… Его история была рассказана проще, без слёз и соплей, только тихо и грустно, казалось, и ветер затих — слушает.       У него был любимый. Он был красивым, статным эльфом. Они познакомились на балу. Смауг тогда промышлял ещё гуляньями среди людей и эльфов, любил выпить, тёплые объятия — преимущественно, мужские, и танцы, пока есть силы. И не удивительно — дракон был плавным и изящным. Подробнее об этом он узнал позже. А тогда змей вёл речь о том, как узнал, что бал одного сеньора с юга — не совсем уж обычную славу имеет. Прикрываясь чинными делами и славными приёмами, тот устроил самое большое собрание мужеложцев. Этого дракон упустить не мог.       Его он заметил сразу. Ему было неловко, совсем юный, но безумно шебутной, совсем не как все эльфы. Пролил вино на себя в первые же десять минут, так резво взбрасывал голубые глаза вверх, поправлял светлую прядь за острое ухо. Он был звездой. Эльфов на приеме было всего двое, а по-правде лишь он один. Смауг эльфом не был.       Они проговорили всю ночь, а под утро дракон украл его. Как принцессу. Его захватили чувства. Как он пояснил — когда находишь свою родственную душу, ты это сразу понимаешь. Мысль отпустить его хоть на минуту от себя — болезненна, а страх потерять…       Дракон стоял на колене в тот же вечер, будто ставил так перед ним весь мир. Властелин неба и земли предлагал ему себя и весь мир впридачу. Всё к его ногам, всё ради него. В обмен только обещание — быть только его, принадлежать только змею.       Смауг удивлялся, ведь он почему-то плакал. Смеялся, помня, как сжимал его в объятиях, как от страха, что он причинил малейшее неудобство своей половинке души, распахнулись большие крылья, заключая его в кокон. А потом он не плакал. Только смотрел восхищённо, будто увидел чудо.       Мальчишка, этот совсем юный, нескладный эльф, отказался от всего мира и попросил лишь одно: тоже быть его. Разделить вечность на двоих. И дракон согласился. Он унёс его в свой дворец, а после — сюда. Ближе к людям. Этот домик был именно для этого эльфа.       — Но что же случилось с ним? — тихо спрашивал хоббит.       — Ненавижу людей, — горько выдохнул он. — Но он их любил. И поплатился за это. Даже умирая, прощал. Не любил эльфов, любил людей, их книги и музыку, а сам был эльфом. Моё главное сокровище, - он поднял взгляд, а губы тронула улыбка. - Но что попало к дракону он уже не отдаст. И мое сокровище ко мне вернулось. Для соулмейтов нет барьеров виде времени и жизни. Перерождаясь, мы вновь встречаемся.       Бильбо тогда потребовалось много времени, чтобы до него дошли последние слова. Но когда дошли, спросить он не решался, да и незачем было. Но для принятия требовалось время.       …Он видел, будто сейчас глядел вживую, все эти моменты из жизни со змеем: как он облизывает своим длинным раздвоенным языком венчик, которым хоббит взбивал тесто, готовя бисквит. Драконы неравнодушны к молоку и яйцам. Он помнит, как они сидели в креслах вечером у зажжённого камина, а Смауг рассказывал про драконов, про свою жизнь. Про историю домика. Помнит, как они вместе устроили грандиозную уборку. Протирали все, а потом набрав воды в купальне, стирали все: простыни, покрывала… Вдохновлённый дракон после набрал чистой воды и, приняв настоящий облик, занял бассейн. Долго отнекивающийся хоббит позднее тоже присоединился. Было тепло и весело.       А сейчас слёзы застилали ему глаза. Песня тянулась, душа рвалась на куски. Он уже видел ящера, который по-лебединому изогнув шею, он покачивал головой и выпускал из своего самого сердца этот звук.       Он не помнит, как добежал, как грохнулся, споткнувшись, на переднюю лапу, заполз, обнимая за «кисть», которая переходила в крыло. Он просто плакал, обнимал и, кажется, что-то говорил. Сбившись лишь раз, песня направилась в другое русло. Уже не безраздельного горя, а лишь мягкой старой грусти.       — Прости… Нет, я не уйду… Я не хотел… Не надо… Я люблю тебя… Только не плачь… Я не брошу тебя… Никогда… Я всегда буду рядом… — рвались, выпрыгивали слова из самой его груди, минуя связки и разум. — Люблю… Тебя…       Дракон замер. Тишина была лишь пару секунд, которые дали Бильбо возможность опомниться, стереть слёзы, осознать сказанное. Но Беггинс смело задрал голову, желая заглянуть в морду дракона и вновь повторил:       — Я правда люблю тебя. Я не лгу. Ты лучший из всех, кого я встречал, — жёлтые и голубые глаза встретились. В них была вселенная.       Нет, это не его воспоминания. Он видел себя самого, сосредоточенного, в гостиной, перед пустой тетрадью и с пером в руке. Он видел себя, осторожно нарезающего мясо или… Спящего, обнимающего подушку. Он видел себя, как видит его дракон: интересного, внимательного, немного забавного, милого и… Видит его сквозь призму невероятной силы жарких чувств.       Он видит порез на своей же руке, слышит биение своего сердца, смотрит, как алые капельки бегут по рукам. Он чувствует каждую чешуйку драконьего тела, как она становится дыбом, как требует тело контакта. Он не может сопротивляться, лишь быть осторожным. Опуститься, вылизать, залечить рану, поглотить каждую каплю драгоценной живительной влаги. Он чувствует бушующий океан внутри, смесь возбуждения, страсти, желания, голода, нежности, сочувствия, печали и больше всего — любви и потребности. Он нужен дракону. Не просто как игрушка. Он нужен ему, как воздух. Драконы не живут в неволе без полетов.       Чувствует, как с заживлением раны все ощущения становятся острее, и вот уже ему самому хочется напасть на себя, опрокинуть, пометить, подчинить, связать с собой. Сделать полностью своим. Неужели это та самая, некогда описанная Смаугом «драконья» любовь: весь мир к ногам, но потребность полного единовластного владения. Видимо, это так.