Nach tausend Jahren

Да, как обещал сатана, ей будут Нитями золота, сливочным маслом — кудри; Из вина и из крови густеющей массой — губы. Да, третья сестра у нас будет красивее дьявола. Мы назовем ее Сарой. auroraofthenord, «Третья сестра»

      В Рабоне зима тёплая, ей не нужно было укутываться в белое шёлковое покрывало, она не свистела ледяными ветрами по ночам, не скрипела костями снежинок, а они в свою очередь не ложились на её каменные улицы, пролетая мимо, держали путь далеко-далеко на север. В Рабоне зима не любила мишуры и лютых морозов, ночами рисовавших узоры на окнах и крышах, ей достаточно было запаха пряного ладана из собора, его тоненькой струйки серого дыма, поднимающейся к таким же серым облакам, исцарапанным вершинами башен и кончиками острых стальных пик. В Рабону зима приносила длинные ночи, оттого и серых кошек в темноте становилось больше.       В ноябре Рабона начинала утопать в свежих дождях, и из окон едва ли не каждого дома на улицы выходят гулять запахи диких трав, варящихся в кипятке. Как только звезды переставали появляться на небе ночью, каждый житель города понимал, что настало время жить не по солнцу, а по соборным часам.       Ворота города открывались с восходом и закрывались с закатом, поэтому с сокращающимся днём и времени на свободное передвижение было меньше. Но и зимой не каждого встречного пускали, всё-таки, святая земля, и нечего делать тут всякой проклятой нечисти. Оттого и постоялые дворы обычно пустовали и прослыли здесь крайне невыгодным делом, мол, если хочешь на этом заработать, беги из Рабоны подальше.       В один зимний вечер, когда солнце уже пряталось за укутавшими горизонт сизыми облаками, в ворота одного такого дома постучали. Хозяин, уже и не ждавший гостей в такую погоду — а на дворе была страшная сырость, и с неба срывался дождь — даже открыл не сразу, ибо уснул со скуки.       — Добрый вечер. Нам нужна комната на двоих, — вежливо произнёс внезапный гость, держа за повода запряженных в телегу, в которой, ежась от холода, сидела темноволосая женщина, явно жена, с маленьким ребёнком на руках.       Хозяина двора такая вежливость порадовала, но насторожил его печальный вид путника — хмурые брови и пустой взгляд серо-голубых глаз не говорили ни о чем хорошем. Его тонкие губы нейтрально замерли, будто у мертвеца, не выражая ни враждебности, ни дружелюбия к собеседнику.       — У меня есть свободная комната, — произнёс он, махнув рукой слугам, чтобы те открыли ворота. — У меня самые недорогие комнаты в Рабоне.       — Мы знаем, — холодно ответил мужчина. — Прикажите ещё напоить лошадей и привести их в порядок. Если надо, мы за это заплатим.       Телега въехала во двор, скрипя и скуля, как собака с простреленным из лука брюхом — отметил про себя хозяин двора, глядя, как деревянные колеса, обутые в металлические обручи, утопали в мягкой после дождя земле.       — Я провожу вас в вашу комнату, — молодая горничная появилась на пороге, почтительно опустила голову в знак приветствия и уважения к гостю, да и вообще просто потому что этого требовали нормы.       — Давай, я помогу, Хайди, — произнёс мужчина, совершенно не обратив внимания на девушку. Он протянул руку своей жене, помогая ей слезть с телеге.       По сравнению со своим мужем, который рядом с ней напоминал айсберг, дрейфующий в северных морях, Хайди выглядела более жизнерадостным и приветливым человеком. На её лице блестела живая и добрая улыбка. Но никто не знал, что за этой улыбкой скрывалось самое настоящее человеческое отчаяние.       Хайди всегда говорила, что век её короток. А ещё всегда мечтала о детях: как минимум трёх дочерей хотела, как всегда было в сказках, которые она в детстве перед сном слушала. Годы уже потихоньку давали о себе знать, а родились только две девочки, третьим оказался сын. Сестры были уже достаточно самостоятельными, чтобы остаться дома, пока они повезли его в Рабону, чтобы он получил крещение, а вместе с ним и имя, ведь человек без веры и без бога — не человек. Невозможно существовать, если в небесах видишь обычную пустоту, а сердце не знает прописанных в догмах чувств, таких как милосердие и сострадание к миру и ближнему своему.       Но если Калеб, муж, мало придерживался веры, стремясь больше к реальности и умея жить здесь и сейчас, то Хайди в последнее время вечно пропадала в молитвах, прося высшие силы о жизни и о ещё одном шансе, хоть и не оправилась ещё от рождения сына, которому тоже нужна была материнская любовь и забота.       И вот сейчас, едва переступив порог комнаты, отведённой им, Хайди тут же уложила сына, а сама села на кровать, достала из кармана чётки и стала перебирать их руками, нашептывая молитвы. Калеб отвёл взгляд сторону: жену было по-человечески жалко, а он ничем не мог ей помочь. Он любил её, готов был ради неё вскрыть свои старые раны и поить землю своей кровью, если эта жертва хоть как-то сможет приблизить её к мечте, глупой мечте, из-за которой он мог потерять всё, что имел: Хайди много раз говорила, что покончит с собой, если ничего не выйдет, хотя с её стороны было бы неплохо и промолчать лишний раз, но что поделать — у неё язык за зубами никогда не держался долго.       Хайди была дочерью южных степей, стройной темноволосой красавицей с ветром в волосах и удивительно непредсказуемым нравом: могла заплакать, как маленькая девочка, могла дать пощёчину и не моргнуть. В своё время она была довольно склонной к авантюрам и совершенно немыслимым проделкам: и лошадей в соседних селениях воровала, когда в их дворе все погибали, и никак невозможно было вспахать поле и кормить едва ли не десяток голодных ртов, если не считать животину.       Калеб же наоборот был полной противоположностью: бледный, иссушенный на вид, совершенно безразличный ко всему происходящему, как может показаться на первый взгляд. Хайди тогда тоже так подумала, когда на её пути встретился лагерь, разбитый едва ли не целым караваном путников, бежавших с севера: с тех пор, как пошли слухи о том, что среди снегов и льдов поселился монстр, прозванный Серебряным Королём, люди решили не рисковать и перебраться в более безопасные земли. Тогда она и увидела Калеба, ещё молодого, но, если судить со стороны, уже очень потрёпанного жизненными трудностями.       Той дождливой, тяжёлой, сырой ночью Калеб спал, укутавшись в паутину своих бесконечных мыслей, словно паук, готовый от голода вкушать свою плоть, растворяя её в кислоте и сквозь обжигающую боль выпивая её до последней капли. Повернувшись на бок, он смотрел на мирно спящую жену, и в груди начинало щемить: вместе они столько пережили, а теперь она загорелась своей мечтой, которая может просто-напросто перечеркнуть все счастливые годы. Да они даже в Рабону еле смогли вырваться — денег оставалось не так много, необходимо было экономить, хотя Калеб сам по себе был человеком щедрым, и лишнюю копейку для нуждающегося не жалел.       Он думал о том, что было, что будет и что никогда не сможет произойти потому что нет человека, с которым бы это случилось. Он думал о том, что раз есть небеса, есть бог, то есть же и другая сторона веры? И раз бог не даёт того, чего просят у него праведные и абсолютно чистые душой люди, то почему бы не обратиться к другим силам, к противоположной стороне баррикад, да даже к самому Сатане, если понадобится, и если страх не иссушит смелость до того момента, как другого выхода не останется? Мысли затуманили его голову перед рассветом и всё-таки утянули в короткий и совершенно пустой сон.       Хайди понимала отношение Калеба к вере, поэтому и не стала будить его на крещение: тихо поднялась вместе с солнцем, взяла на руки сына и молча ушла. Но сон мгновенно раскрошился и рухнул вместе со звуком закрывающейся двери. Калеб сел на кровати, но мысли его были обращены не к реальности, а к тому, что пришло ему в голову ночью. Невозможно было и дальше просто молиться и ждать помощи: он чувствовал, что рано или поздно сам сойдёт с ума, возьмёт в руки четки и будет без конца шептать отскакивающие от зубов тексты, представляя, как слова взлетают в небеса подобно белоснежным птицам. И тогда Калеб решился. Но ещё не знал, как сильно однажды об этом пожалеет.       Улицы Рабоны казались ему неприветливыми, серыми, совсем негостеприимными, Калебу казалось, что они стремятся сжать его между камнями, тщательно растереть в порошок, а после развеять по зимнему ветру — просто взять и убрать, стереть человека из мира. Тучи над его головой сурово хмурились, неуклюже наваливаясь одна на другую, смешиваясь друг с другом — летом это сопровождалось бы раскатами грома и молниями из их опухших от злости глаз, но увы, на дворе первый месяц зимы.       Бледные тонкие пальцы хрупкой руки схватили его за рукав резко и совершенно неожиданно. Калеб вздрогнул, и повернул голову в сторону. В тот момент он готов был поклясться, что на него смотрит не обычная горожанка, а само отчаяние, за тенью которого таился невообразимый ужас — таких испуганных глаз он за всю свою жизнь никогда не видел.       — Дурное ты дело задумал, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза, и у Калеба от этого пронизывающего голоса внутри всё похолодело. — Ещё не поздно остановиться. Ты даже не представляешь, к чему всё это приведёт. Страдать будете все. Небеса этого так не оставят. Свяжешься с тёмными силами — придётся платить гораздо больше, чем они потребуют.       Калеб дёрнул руку, пытаясь вырваться, но незнакомка вдруг сама отпустила его и растворилась в лабиринте улиц. Он стоял, глядя в пустоту перед собой: перед глазами было её лицо, в ушах ледяным эхом звенели её предостерегающие слова. Они на миг сковали его сердце, заставив на пару секунд даже забыть о том, что он искал на этих городских дорогах. Калеб едва успел отскочить в сторону от проезжающей по улице телеги, и теперь ему в глаза смотрело его же мутное отражение в запыленном исцарапанном окне старого дома. Тошнота предательски сжала горло, ибо никогда он не видел существа более жалкого, более ничтожного, неспособного поменять свою жизнь без чьей-либо помощи. И осознание этого всё больше разжигало в нем уверенность и слепое желание совершить задуманное.       Но нет места такому тёмному делу в стенах священного города, и направился Калеб к воротам, глядя перед собой и не понимая, в его ли глазах клубится густой туман или это облака соизволили снизойти на бренную землю. Не понимал он, как смогла Рабона приютить под своим крылом человека с настолько ядовитыми и страшными мыслями, но, может быть, она и была святой, потому что не делила людей на праведников и грешников. И когда стены её остались за спиной Калеба, душа его затрепыхалась в тесной клетке рёбер, завопила подобно раненому зверю, стала рваться назад за серые камни и звать на помощь, но никто не услышал, да и не мог услышать.       В глухом лесу, где не осмеливались петь птицы, где боялся лишний раз пройти дикий зверь, он припал к сырой земле, впиваясь в неё костлявыми руками, и замер в немом крике: то его душа из последних сих старалась вернуться на верную дорогу, но выбор был сделан за неё, и уже ничего нельзя было изменить. Он начал взывать к Сатане, шептать его имя на разных языках, бить руками о землю и в отчаянии просить о спасении, которое пряталось в глубинах Преисподней.       Ударила из свинцовых облаков дикая молния, разверзлась земля перед ним, и в лицо хлынул непереносимый жар, который если был бы ветром, оставил бы от мира лишь горы пепла. Калеб замер в ужасе, но понимал, что раз ему был дан шанс увидеться с владыкой ада, то уже нельзя отступать.       Раскалённые камни обжигали его ноги сквозь кожу обуви, дым неприятно щипал глаза и щекотал лёгкие, с каждым шагом дышать становилось труднее, голова кружилась. Это было первое испытание на пути к цели.       Стоило ему спуститься по бесформенной каменной лестнице, как земля над его головой заслонила небо и закрыла его своей бесконечной чернотой. Теперь уж точно не было дороги назад. Страх подкрался к сердцу и вцепился в него своими острыми когтями-кинжалами, сжал его, как коршун сжимает в своих когтях жалкого грызуна, попавшего в его крепкие лапы. Земля под ногами Калеба едва ли не горела, но то, что он видел перед собой, застилало всю боль от ожогов. Отовсюду текли реки из кипящей крови, сливаясь в единую и убегая куда-то вглубь огненной бездны, источая резкий запах, отзывающийся противным шипением в горле. Ноги несли его сами — он ничего не чувствовал, окутанный мраком своих предрассудков и ожиданий: что ему говорить, когда он предстанет перед Владыкой Ада? Оцепенение вмиг разлилось по жилам, обгоняя кровь, стоило Калебу только увидеть его.       Он величественно восседал на красном от жара каменном троне, овеянный языками пламени. На его голову была надета черная корона, которую до блеска натирали бесы, отчаянно визжащие от терзающих нежную кожу на их розовых лапках прядей огненных волос. Казалось, что Сатана и есть пламя, беспокойное, вечно бушующее, никогда не приходящее к гармонии и равновесию, желающее поглотить всё, что встанет на его пути. Не стоит даже говорить о том, что рядом с ним обычный смертный чувствовал себя ничтожеством, начинал жалеть о своём появлении на свет, после чего и вовсе сходил с ума, если у него не хватало сил вернуться к своему разуму и вспомнить, зачем он оказался под землёй. Калеб помнил. И Калеб старался до последнего не показывать своего страха, что удавалось крайне сложно, когда реки крови текли едва ли не под ногами, грозя сварить заживо. Это стало вторым испытанием.       И заговорил Сатана. Голос его раздался подобно весеннему грому, но в нём не было нот грядущего обновления — лишь слепая густая бездна, обжигающая своей темнотой, закрадывающаяся в самые отдалённые уголки души и выметающая из них всё святое, что оставалось. И душа Калеба опустела, оказавшись полностью во власти дьявольского голоса.       Это было третьим испытанием. Последним.       Конечно, Сатана знал, зачем смертный умолял впустить его в подземную огненную обитель, зачем он шёл, обжигая ноги и задыхаясь от пьянящего запаха кровавых рек, зачем позволил одним словом уничтожить его душу, не выпуская её из рёберной клетки. Он же просто не мог не знать. Короли приходили к нему, привозили сундуки и телеги золота, драгоценные камни в оправах, жемчуга и шелка, и это так льстило Сатане, так забавляло его, что он никогда не отказывал им. У Калеба не было ничего, что он мог бы отдать ради заветного желания своей возлюбленной, но Сатану так тронула его любовь, что он закрыл на это глаза. И негласно было решено: платой будет душа Калеба, которую он уже отдал, оказавшись здесь, и душа его прекрасной жены.       Посмотрел он на онемевшего Калеба, и велел ему:       — До шестого зимнего заката принеси тринадцать белых рабонских кошек, живых, с бьющимися сердцами и горящей кровью. Принеси сломанные крылья трёх голубей, летающих над крышами серого собора. Собери и принеси дюжину бутонов белых камелий, покорно растущих в соборных палисадниках.       И Калеб согласился. У него просто не оставалось выбора.       В Рабоне с того дня больше не видели белых кошек. Но мало кто это заметил.       Калеб приволок их в мешке, дерущихся, кусающихся, извивающихся подобно змеям в агонии. Они кричали, они шипели, раскрывая голодные пасти с острыми зубами, цеплялись когтями друг за друга, рвали кожу, выдирали шерсть. Калеб протянул Сатане в одной руке крылья голубей: белые перья на них были забрызганы кровью. А в другой — сладкие цветочные бутоны, которые, казались настолько хрупкими, что могли бы рассыпаться в пыль, стоило опутанным пламенем рукам прикоснуться их, погладить нежные лепестки.       Сатана приказал своим бесам развязать волочащийся по горячим камням мешок, да крепко его держать, чтобы кошки не убежали. Затем протянул он к ним свою раскаленную руку, схватил одну и вытащил из мешка, вырывающуюся, перепуганную. Пламя сжигало белоснежную шерсть, всё громче становился крик боли. Послышался тихий хруст. И всё закончилось. Голова кошки неестественно повисла, а само тело перестало шевелиться и обмякло в руках Сатаны. С злобной усмешкой он поднёс её к своему лицу и резким движением сомкнул зубы на её шее. Теплая кровь обагрила его руки. Он велел бесам притащить хрустальный кубок, выплавленный в адском огне. Когда воля его была исполнена, Сатана бросил обезглавленное тело им прямо в мелкие неуклюжие лапы. Те, путаясь в конечностях, шипя, кряхтя и бормоча что-то на своём языке, стали выжимать кровь, плавно выливая её в кубок. Остальных кошек постигла та же участь: шипя и крича, они обезглавленные падали на камни одна за другой, и их тут же подбирали ненасытные бесы, стремящиеся всячески угодить своему хозяину. Калеб в ужасе глядел на то, как в стороне синели обескровленные безголовые тела в багровых пятнах, как самые мелкие бесы играючи вспарывали своими коготками их животы, вытягивали внутренности и кидали их вариться в шипучей крови, после чего с аппетитом поедали их, попутно с жадностью вылизывая тела изнутри, выпивая жалкие остатки. Сатана махнул рукой, и другие бесы, выскочившие из-под огненных всполохов, кинулись обдирать перья с голубиных крыльев, после чего обварили их в кипящей кровавой реке, изжарили их в адском пламени. Сатана сжал в кулаке бутоны камелии, и их прозрачный сок потёк по него руке. Пальцами он растёр их, после положил в кубок с кровью и велел бесам перемешать всё.       И глухо произнес Сатана:       — Воля моя такова: в этот вечер напои жену вином из крови и камелий, накорми её голубиными крыльями, после чего уйди, закрой дверь и с полуночи до восхода солнца не гляди на неё, не думай о ней, не вспоминай её имени. Нет нужды больше вам появляться в святых местах, ибо они не предназначены для пустых душ. И через шесть лет наутро под дверью своего дома, на деревянном пороге, вы найдёте свою третью дочь и дадите ей имя — Сара.       Пал ниц Калеб перед всемогущим Владыкой Преисподней, пал на колени и целовал его окровавленные руки, пока не иссохли губы, пока сознание не начало покрываться туманом кисло-сладких запахов, пока он едва не упал замертво. Подхватили Калеба бесы и понесли прочь из Ада ровно той же дорогой, которой он шёл сюда, умирая от боли под рёбрами и от жажды исполнить мечту любимой. Сатана и сам восхищался любовью, но всё же больше его дурманила красота. — И Сара, моя дочь, родится и будет красивее дьявола. Да будет так.

***

      Калеб вернулся в Рабону до заката, до того, как захлопнули за его спиной чугунные ворота, был он бледен подобно смерти и испуган подобно кролику, увидевшему перед собою раскрытую пасть волка. Возвращаясь к жене, он подошёл к хозяину постоялого двора и, не отвечая на его бессмысленные вопросы, протянул ему кубок с дьявольским кровавым вином и голубиные крылья.       — Подай это моей жене сегодня на ужин.       И, не дождавшись ответа, поднялся он по лестнице наверх, нашёл нужную дверь и аккуратно её открыл. Хайди сидела на кровати с сыном на руках и счастливо улыбалась, тихо напеваю колыбельную на своём родном языке, ибо Калеб не мог понять ни слова.       Он лишь замер на пороге, от страха не смея сдвинуться с места, внутри него всё похолодело и будто замерло.       — Рейн, — счастливо произнесла Хайди, посмотрев на мужа. — Они дали ему имя. Его зовут Рейн.       Калеб из последних сил улыбнулся, сев рядом с женой и взяв спящего сына на руку. Но даже спокойное детское лицо не могло успокоить только что опустевшую душу. Он смотрел на сына и не чувствовал ничего, кроме тревоги за него, за Хайди. Он до сих пор не был уверен в том, что всё происходящее стоит этих жертв, что он поступает правильно. Однако, уже ничего нельзя было изменить, а если и можно, то уже поздно.       В комнату вошла горничная с подносом в руках, что заставило Калеба заметно напрячься. Взволнованным взглядом он посмотрел на сваренные в крови голубиные крылья, которые девушка поставила перед Хайди, на вино в хрустальном кубке, на счастливую жену, даже не представляющую, какой ужас ему пришлось пережить ради её мечты. Но и Калеб в свою очередь совсем не догадывался о том, что предстоит пережить ей этой ночью.       — Суховатое мясо. Наверное, на огне переделали, — сетовала Хайди, тем не менее, не отказываясь от еды, ибо выбирать особо не приходилось.       — Во всяком случае, оно не лучше того, что готовишь ты, — ответил Калеб. — Здешняя еда сама по себе не особо привлекательна.       — И вино здесь странное. Ты пробовал, Калеб? Кислое да горьковатое какое-то. Да ещё и с странным запахом, будто цветов туда накрошили. Эх, а вот у нас на юге какое вино делали… Здесь совсем не то.       И слегла она в тот же вечер, и в шестую зимнюю ночь лишь хозяин постоялого двора и его слуги слышали крики женщины, бьющейся словно в приступе тяжелой болезни и едва не отошедшей в мир иной от таких мучений, ибо по телу лилась не кровь, а кипящий яд, голос застывал камнями в раскаленных лёгких, и дышать было невозможно, и жить было невозможно.       Калеб вернулся под утро измученный — он совсем не спал и не совсем понимал, как ещё не сошёл с ума, как пустая душа ещё держится в его слабом теле, как он ещё может стоять на ногах.       А спустя шесть лет, говорили, в эту же ночь разразилась гроза, пуще свирепой летней. Молнии белыми ножами резали землю тут и там, небеса грохотали и трещали, будто собираясь обвалиться на серые крыши. Говорили, что боги разгневались на Рабону и её жителей, только за что — никто не догадывался и даже не думал об этом.       Шесть лет Калеб увядал в ядовитом томлении и ожидании, порой не ел и не спал, готовый и вправду молиться, но теперь его молитвы и зовут Хайди точно не были слышны на небесах, ведь для них эти двое навсегда исчезли, отдав души за своё желание. И не только души, как оказалось. За эти годы они потеряли едва ли не всё, и им пришлось бежать от судьбы, как бы ни хотелось оставаться в насиженном гнёздышке, бежать на северо-восток. И когда перед ними появилась девушка, с трех сторон окружённая мощными горами, пришло время успокоиться и начать жизнь заново.       И когда солнце отмерило шесть лет, отсчитало шесть дней от начала зимы и дало дорогу шестой зимней ночи, и над их крышей ударила страшная буря. Дождь неистово колотил в окна, едва не выбивая их, ветер гнул и ломал деревья во дворе, жалобно треща их хрустящими стволами, взмывая в небо с диким воем. Но с восходом солнца всё вокруг будто замерло. За деревянными стенами дома разлился тонкий медовый голос, зачаровывающий всё вокруг, подобно колыбели. То был детский плач. На заснеженном пороге дома лежало укутанное в льняное покрывало дитя. Снежинки на ресницах дрожали и тали от одного лишь робкого дыхания, рассыпаясь в хрустально-водяные капли и скатываясь по румяным щекам.       И от одного взгляда серо-голубых глаз вспыхнул огонь в сердце Хайди, такой огонь, словно из самого ада загоревшийся, словно принесенный из самых таинственных глубин Преисподней. И вскинула она взгляд к небу, благодаря уже несуществующего для неё бога: а ведь она даже не догадывалась, что все её просьбы, молитвы и благодарности отражались от небесного купола и спускались в подземную огненную черноту. Хайди взяла ребёнка на руки, аккуратно, стараясь не касаться молочной кожи, не дышать на бесконечно прекрасное лицо, и занесла его в дом, подальше от лютого холода.       — Девочка, — произнесла она, сняв с головы ребёнка льняное полотно и погладив стройными бедными пальцами волнистые золотые волосы. — Но что нам с ней делать? Оставить? У нас нет денег, чтобы снова отправиться в Рабону и покрестить её.       — Конечно, оставим. А съездить ещё успеем, — попытался успокоить её Калеб. — Может, нам самим лучше дать ей имя?       — Но это же неправильно!       — Жить без имени, вот, что неправильно.       — Ты прав, — произнесла Хайди, ненадолго задумавшись. — Тогда ты и дай ей имя. Я на себя такой риск не возьму.       Калеб взял малышку на руки, посмотрел в её глаза и был готов поклясться, что никогда в жизни не видел более чистого взгляда, никогда не касался таких нежных светлых волос, никогда не встречал создания краше и прелестнее.       — Твоё имя — Сара.

***

Мне брат мой сделал ивовый лук. Пой, тетива, пой, пой, пой, И взял мой лук тепло его рук, Стой, тишина, за мной. Упругость взял оленьих жил, Сторонись, зверь, берегись, враг. Мне в руки брат стрелу вложил И говорил мне так: Призови даль, собери мысль Скажи стреле: не промахнись! Волей моей, не ради зла Бей ровно в цель, моя стрела!

      Дни сменяли друг друга, и с каждым рассветом и закатом Сара росла и становилась всё краше и краше. Никто не мог просто так пройти мимо обычной, на первый взгляд, девочки: взгляды цеплялись за её волосы цвета топленого сливочного масла, за её губы густого алого цвета, что напоминал Калебу о том страшном дне, когда он оказался в чертогах Сатаны. Девочки ей завидовали, а мальчики даже боялись и за глаза называли ведьмой, ведь только ведьмы могли быть настолько красивыми, чтобы своим волшебным образом затмевать всё живое и мёртвое. Но не только дети обходили её стороной, её и некоторые взрослые жители деревни одаривали настороженными взглядами, да и родителям как только кости ни мыли.       Во все времена живая красота пьянила подобно крепкому вину и убивала, словно змеиный яд.       Первой не выдержала средняя сестра. Не смогла она смотреть на Сару, вечно притягивающую к себе восхищённые взгляды, загорелась внутри чёрная зависть, и боль от неистового пламени грозила уничтожить всё живое вокруг. И не вытерпела сестра, бросилась со скалы в реку, не оставив никакой предсмертной весточки. Её и похоронить по-человечески не сумели — вода унесла.       Рейну, Саре и старшей сестре тогда просто сказали, что она уехала на север. Навсегда.       Старшая сестра спустя небольшое время стала второй жертвой зависти и сделки своего отца. Не смогла выдержать губительной красоты, просто не смогла. Однажды ночью обезумела и сбежала в густой горный лес — егерь тогда нашёл её растерзанное и обглоданное волками тело.       Рейну и Саре и в этот раз солгали, сказали, что она просто собрала узелок и сбежала со своим возлюбленным на запад. Хоронить старшую не стали — скинули тело в реку, и бурлящая вода навек его поглотила и бесследно смыла память о нём.       В пять лет Хайди заплела своей младшей дочери косу, аккуратно убрав золотые волнистые локоны назад, и Саре настолько она понравилась, что мало кто с той поры видел её с другой причёской. В деревне поговаривали, что она извела своих сестёр, вот они и не выдержали, отошли в мир иной, и прозвали её «смерть с косой» да только за спиной так и звали, в лицо же сказать никто ничего не смел, ибо как можно такую красавицу обидеть?       Каждую шестую зимнюю ночь Калеб мучился в ужасных кошмарах, в которых видел те неприветливые улицы Рабоны, сжимавшие его между своими стенами и буквально выдавливавшие его прочь из города. Каждую шестую зимнюю ночь он слышал, как из глубин Ада сам Сатана звал его по имени. Каждую шестую зимнюю ночь он приходил к мирно спящей Саре и думал о том, как много ему пришлось потерять, чтобы пригреть это дивное создание под своим крылом. И пеленой перед его глазами стояла женщина, тогда схватившая его за руку, и её слова всё ещё глухо звучали в его голове, подобно ударам о большие кожаные бубны. Ведь платой за это сокровище стали не только тринадцать рабонских кошек, не только три белых голубя из собора, не только дюжина ароматных бутонов камелии, а души, несчастные души. И Калеб пожертвовал свою, явившись в Преисподнюю, и Хайди, вкусив проклятую кровь, и старшая сестра, отчаянно кинувшаяся в водную пучину, и младшая, не издавшая ни единого звука, когда волки вонзали свои острые клыки в её кожу. И всё ради неё, ради прекрасного существа, что рождено красивее дьявола.       Калеб боялся и за своего единственного сына, но сердце Рейна словно было защищено от губящей красоты любовью к сестре. Когда Саре исполнилось десять лет, она получила подарок от брата — сделанный его руками ивовый охотничий лук со звенящей тетивой. Рейн сам учил её стрелять, и уже через несколько лун она стала едва ли не каждый день приносить то фазанов и голубей, то маленьких горных козлят.       И уже никакой крахмальный запах лимонно-желтого платья не мог затмить животную кровь на девичьих руках.       Калеб решил и дальше молчать о том, что случилось с ним. Пусть Хайди умрёт, так и не узнав правду. В Аду они всё равно вместе буду полировать корону Сатаны, и тогда причины скрывать истину исчезнут, растворятся подобно пыли, и можно будет рассказать обо всём.