К чему приводит любопытство

Глаза зажмуриваются от яркого света люстр. Они не привыкли к нему, также как и кожа. Повсюду толпы людей: мужчины в черных костюмах и дамы в вечерних платьях. Дешевый лоск. Наигранное гостеприимство. Наигранный праздник. Разве здесь были счастливые? Смерть Дамблдора — огромное потрясение для магического мира. Но не для меня. Но это вовсе не поминки, нет. Вот уже два месяца нет ни Пожирателей, ни их предводителя. Ни меня. Меня тоже нет. Когда я последний раз смотрелась в зеркало? Разве что, случайно. Кожа заметно потрескалась и побледнела. Кое-где она и вовсе стерлась от лежачего образа жизни. Весь загар, как напоминание прошлого, слез. Теперь кожа больше походила на кожу мертвеца, и в этом, возможно, прослеживалась какая-то аристократия. Волосы уменьшились в объёме и заметно поредели. Возможно, где-то даже есть седые. Я крайне не хотела выходить на улицу. Вот уже два месяца я почти никуда не выхожу. Только редкие вылазки к родителям, опешившим от моего состояния. Два месяца со дня… Его смерти. Прилюдной казни, прямо в том зале. Два месяца моего бессмысленного существования. Настолько бессмысленного, что порой его хотелось прекратить. Рядом были Джинни и Гарри. Пытались меня ободрить, вытащить. Вытащить из этой дыры. Из дыры в собственном сердце. Оберегали. Мне уже казалось, что я заменяю им ребёнка. Их забота не раздражала. Но и не была приятна. Мне было безразлично всё. Буквально. Вся суета, учеба, будущее, карьера и даже… Даже родители отошли на задний план. Сколько я не корила себя за это, у меня абсолютно не было стимула. Я не могла ничего делать. Я была беспомощной тряпичной куклой. Неспособной даже самой приготовить еду. Я не боролась с этим. И что самое страшное — я не хотела с этим бороться. Всё стало… серым. Абсолютно пустым, неважным, забытым. Всё смешалось в бесцветную массу, в жидкую кашицу. Слиплось и склеилось, и я даже не знала, какое сегодня число. Очередной день. Без него. Меня ведь положили в Мунго. В Мунго, серьёзно. Чтобы уговорить друзей вытащить меня оттуда пришлось выдавить улыбку. Самую отвратительную и неискреннюю улыбку. И тогда мне стало лучше. Самую малость лучше. Но… Тело с каждым днем умирало. Я ощущала себя настолько измученной, что любое напоминание прошлого заставляло судорожно всхлипывать. Всё застыло. Превратилось в замкнутый круг. Рутина и одинаковые дни без намёка на отличие. Каждый грёбаный день. Я вставала через силу. Ела через силу. Заставляла себя говорить, что всё хорошо. Ни черта не хорошо. Я была ходячей тенью. Победа над Темным лордом была официально признана, и нас начали еженедельно таскать на ужины и пиры. Некоторые гости и вовсе не узнавали меня. Как же мне было всё равно. Я бы могла разреветься в истерике прямо посреди зала. Могла бы. Но… Немного вина. В бокале по кругу переливается багровая жидкость. Вино жжёт горло, распространяя по телу желанное тепло. Всё не то. Сдержанный кивок и улыбка. Мне задали какой-то вопрос, кажется? Глотаю вино вместе со слезами. На мне длинное облегающее платье, мешающее адекватно передвигаться. Джинни настояла. Уизли столько для меня сделала. Мне всего лишь надо продержаться вечер. Один вечер мило побеседовать со светскими людьми. Один вечер. Терпи, Грейнджер. Всхлип. Не могу. Мерлин, как невовремя. Слёзы подкатывают к глазам, а в горле образуется тягучий ком. Вот-вот и я заплачу. Кровавыми слезами. Было бы неплохо поперхнуться вином. По крайней мере, красиво. Наверное, так я и хотела умереть. Красиво. Хотя, я уже давно ничего не хочу. Не плакать, разве что. Знали бы люди, мило беседующие за столом, каких титанических усилий стоит сидеть мне вместе с ними. Как трудно сдержать подкатывающую истерику. Трудно, даже закусив пальцы. Даже наткнувшись на понимающий взгляд Джинни. Я аккуратно поднимаюсь из-за стола, придерживая длинный подол платья. Прихватив с собой бокал с кровавой жидкостью, я иду на небольшой балкончик. Подняться по лестнице, завернуть направо, приоткрыть стеклянную дверь, и перед тобой уже расстилается иссине-чёрная морская гладь, отражающая блеклый лунный свет. Морской воздух мгновенно наполняет лёгкие, продувая насквозь, облизывая кости. Небольшие извилистые перила, ограждающие от падения в пропасть. В бездонную чёрную пропасть. Такую же, как и его глаза. Поглощающие. С таким же переливом. И даже блеск. Его блеск. Волна боли поднимается из груди, накрывая с головой, заставляя обхватить себя руками, а затылком стукнуться об стену. Слёзы это не задерживает и они стремятся по щекам, оставляя после себя влажные горячие дорожки. Губы подрагивают в такт рукам, а изо рта стремится горячий пар. Звезды сегодня особенно прекрасны. Я глажу себя по плечам, стискивая пальцами кожу. Бортик такой низкий. У меня давно нет смысла жизни. И ждать что он появится… Глупо. Поистине глупо. Всего шаг и… Что будет? Что будет, если я шагну? Переступлю небольшой заборчик и окажусь на каменном выступе? Если шагну… Я избавлюсь от этого? Мерлин, скажи, спасусь ли я от этого? Закусываю губу. Медлить нельзя. Меня, возможно, уже ищут. Вдох. А под ногами тьма. Тьма его глаз. Небо и море — он везде. Во мне. Так глубоко, что даже страшно представить. Так больно, что невозможно вдохнуть. Всё это время я не дышала. Вдохнуть. Мне просто нужно вдохнуть. Если я… Шагну. Я… Вдохну? Тело — нет. А вот… Душа? Отпустит ли оно меня? Как бы мне хотелось. Как бы мне хотелось исчезнуть. Не причиняя боль близким. Просто испариться. Развеяться над морем. Раствориться в синей пучине. Упасть. Так хочу упасть. Всего лишь шаг. Один. Крохотный шажочек. И меня уже. Никто. Никогда. Не спасёт. Страшно? Почему мне должно быть страшно? Людям страшно умирать. Мне было страшно терять его. Страшно каждый раз просыпаться одной. Страшно понимать — это моя вина. Только. Моя. С губ слетает смешок. Может ли быть поступок трусливее? Сбежать ото всех. Убежать так далеко, что не найдёт никто и никогда. Каково это умереть? Я думаю, это не больно. Шаг. Залпом выпиваю бокал, вдоль тела опуская руку со стеклом. Звёзды сегодня особенно прекрасны. Особенно. Огромная луна, огромный белый шар, порой перекрывающийся темными тучами. Небо усыпано множеством сияющих звёздочек. Ночь обещает быть спокойной и размеренной. Тихой. И только море неистово бьётся и враждует с ветром. В отличие от моего размеренного, спокойного биения сердца. Шагаешь ли ты? Готова ли ты? Вдох. Возможно, последний. Всего лишь шаг. Неожиданный грохот за спиной заставляет резко обернуться. От падения в бездну удерживают только держащиеся за перила руки и шаг. Буквально четверть метра. Мысленно ругаюсь на помешавшего мне человека. Незнакомец стоит в тени так, что не разглядеть ни рук, ни лица. Но… Он молчит. Странно. Обычно, увидев самоубийцу люди пытаются его отговорить. Три гулких шага. И меня резко тянут за плечо, не оставляя мне выбора, кроме как отпустить перила и поддаться назад. Сквозь шуршание платье я разбираю частое дыхание человека. Мерзко. — Что Вы д… — Что ты делаешь, — прошипел до боли знакомый голос. Так тихо и так мелодично, что у меня сперло дыхание. Не может… Быть… Вздрагиваю каждой частью тела. Ослышалась. Наверняка ослышалась. Но запах… Такой знакомый и родной. Бьющий по носу. По заложенному носу. Я начинаю дрожать, не в силах даже вымолвить ответ. Незнакомец держит меня двумя руками за талию, тогда как нижняя часть тела покоится на перилах. Такой знакомый акцент на «ты». Я так резко вырываюсь и прыгаю влево, что его руки разжимаются. Спиной упираюсь в бортик, и тяжело дышу. Лунный свет падает на него, обнажая то, что так старательно скрывала тень. Глаза не верят. Но сердце чувствует. Чувствует и ноет. Надсадно ноет. Абсолютно те же черты лица, ни капли не изменившиеся. Абсолютно та же прическа. Выразительные скулы, резкий подбородок. Аристократический нос, бледная кожа, казавашаяся почти белой в лунном свете. Всё кажется нереальным. Очередной сон? Но почему тогда… Сердце… Так бьётся. Так дико пульсирует в груди. Почему? Лицо само морщится в жалобном выражении, когда Том выпрямляется и встаёт напротив. Я жалобно сдвигаю брови и всхлипываю. Так громко, что кажется этот всхлип слышали все. Всхлип, полный боли. Боли и надежды. Он оглушает, и на мгновение рассудок полностью прощается с телом, покидая его. Стремительно и резко. Я просто бегу на него и прыгаю. Не волнуясь, выдержит ли он меня. Забыв про длинное платье и про неудобные туфли. Забыв вообще обо всём. Реальность ли это? Я не знала. Я могла только чувствовать. Только ощущать вновь появившуюся боль. Но уже другую. Слёзы брызнули из глаз, когда предплечья сомкнулись на его шее, а ноги на талии. Брызнули и потекли по щекам, размазывая тушь и прочую косметику. Смывая её как и меня, в урагане эмоций. Том опешил, и попытался меня аккуратно поддержать. Я вцепилась в него. Мёртвой хваткой. Буквально повисла. Скрестила ноги на его талии, чтобы он не смог. Не смог сдвинуться. Отстраниться. Не дала ему выбора. Приклеилась, не дав сдвинуться ни на миллиметр. Вот же он. Настоящий, тёплый и… Живой. Такой же красивый как и всегда. Синяки под глазами, бледная кожа. Лёгкая улыбка. Мне казалось или он улыбался? Улыбка, ради которой можно было умереть. Мерлин, он не отталкивает. Держит и прижимает к себе крепче. А потом крик. Громкий, распугивающий птиц. Крик, царапающий горло. Разрывающий глотку. Раздирающий душу. И плевать. Жмурюсь так, что появляются яркие пятна перед глазами. Слёзы согревают шею и щёки. Нос окончательно раскраснелся. Сквозь всхлипы успеваю только заглатывать воздух ртом. Кричу, господи, как громко. Даю выйти этому. Этому кошмару. Этой жуткой боли, невыносимой до безумия. Кричу и стискиваю его в объятиях. Словно он сейчас исчезнет. Рассыпется в прах, а ветер быстро развеет его над пропастью. — Том! И сейчас забылись все проблемы. Проблемы? Забылась вся жизнь. Весь ужас, пережитый ранее. Всё. Абсолютно. Только родное тело, без которого собственное было ничем. Пустотой. Оболочкой, носящей мозг. Просто пустотой. А с каждым касанием всё словно наполнялось. Наполнялось смыслом, верой. Любовью. Жгучей, горячей любовью. Такой, от которой сердце плавится и приятно щекочет теплом грудную клетку. Его глаза, синевато-чёрные. Отражающие лунный блеск. Пронзительные. Синего больше. Мерлин, синего больше. А я не могу оторвать носа от плеча Тома. И плачу. Обречённо плачу. Рыдаю, не в силах даже нормально вдохнуть. Так громко, что барабанные перепонки напрягаются до предела. Так, что собственный голос становится незнакомым. Я шепчу какую-то нелепицу. Что-то успокаивающее, непонятно — для меня или для него. Просто шепчу. Боясь, что он исчезнет. Ты ведь не исчезнешь? Не исчезнешь? Не смей больше. Я не выдержу больше. Ни единого дня. На нём было достаточно тяжело держаться. А запах — такой знакомый, словно и не было этих двух месяцев. Словно я просто встречаю его в Выручай-комнате. Ведь я всегда его обнимала. Всегда. Всегда тянулась к нему с улыбкой, чтобы он не натворил. Я всё делала для него. Я для него жила. И моя жизнь стала такой пустой и бессмысленной без него. Это было лишь жалкое подобие жизни. Но Том не сопротивляется. Не пытается вырваться, отстраниться, оттолкнуть. Молчит. Так убийственно и так пугающе молчит. А я узнаю его свитер. Узнаю из тысячи таких же. Тот самый, который бесстыдно украла ещё давным давно. И этот свитер… Пахнет нами. Я зарываюсь в шелковистые волосы. Они слишком взъерошены. Так не свойственно тебе. Мы так изменились. Я поднимаю брови когда его руки покрепче обхватывают мою талию и ягодицы, поддерживая на весу. От моих слёз его плечо мокрое. Я судорожно глотаю воздух. Мне он кажется раскалённым. И хоть холодный ветер пробирает насквозь, но его руки, такие непривычно тёплые, согревают. Море яростно плещет по ограждению. Свирепствует. Бушует. Прямо как моя душа. Моё разорванное сердце. Просто взяло и… Медленно начало зарастать. Кусочек к кусочку. И слова Джинни: «Пройдёт, поверь. Обязательно пройдёт» — и нежное поглаживание по голове. Ни черта не прошло. Не проходит. Не пройдёт. На-все-гда. А Том зарывается руками в мои спутанные лохмы, заправляя пряди за ухо. По лицу безостановочно текут слёзы. Он кажется слишком. Слишком нереальным. Слишком далёким и выдуманным. Прикоснись рукой и он исчезнет. Просто превратится в лёгкую дымку и развеется над морем. Шум моря успокаивает. А я дрожу. Он бережно ставит меня на камень, и мы оказываемся почти у края. Но Том не отпускает. Придерживает за талию, не позволяя шагнуть назад или вперёд. А я и не пытаюсь. Теперь. Беру его лицо в ладони, словно пытаясь зачерпнуть воды. Нежно, провожу большим пальцем по выступающей скуле. Красив. Даже сейчас. Измученный и уставший, до невозможности бледный, и всё равно. Смотрит затуманенным взглядом. Взглядом, в котором отражается всё ночное небо. И даже больше. Ни слова не сказал. Ни словечка. Мой рот приоткрыт, а из него легкой дымкой исходит пар. Носом трусь об его, стараясь не упасть от волнения в обморок. Вдыхаю. Глубже. Наполняя лёгкие его запахом до предела. Вдохнуть так, чтобы часть осталась во мне навечно. Обхватываю дрожащими ладонями щёки чуть выше. Прислоняюсь губами и… Умираю. Видимо, всё-таки прыгнула в море. Потому что внезапно всё ушло на второй план. Всё. Все переживания, вся боль, все былые кошмары. Я теряюсь. Тону в бездне, захлебнувшись солёными волнами. Во всём, мучавшем, разъедавшем меня эти месяцы. Словно не было этой гнили. Этой ужасной пустоты. Словно не было этой дыры, словно мне беспощадно вырвали из груди сердце. Словно всё как раньше. Его губы на моих, его руки на моей талии, мои слёзы, разделённые на двоих. Его запах. Этот его правильный запах. Такой, какой должен быть. Такой, от которого сердце замирает, а потом начинает бежать марафон. Такой, ради которого и умереть не жалко. Сотканный из противоречий. Пронизанный болью. Изученный вдоль и поперёк. Каждая черта. Каждый кусочек. Он целует нежно, почти робко. Постепенно поцелуй перерастает в страстный и требовательный. Горячий. Смертельно необходимый. Нужный. Господи, как мне это было нужно. То, чего не хватало. Словно какая-то шестерёнка стала на место. Словно кто-то правильно дёрнул за нитку. За нитку… Счастья? Так ведь это называют люди? Это окрыляющее чувство, заставляющее дрожать и глупо улыбаться. Я так отвыкла от этого. Чертовски, блин, отвыкла. Словно в груди наподобие Феникса возродилось новое чувство. Из горстки пепла родилась красивейшая птица, с ярким оперением и янтарными глазами. Море постепенно успокаивается и престаёт бить по стенкам. Мои слёзы высыхают, а мы всё стоим. И вновь его лицо в моих ладонях. Боюсь отпустить — Я…Люблю тебя, — ба-на-ль-но. Скажет кто-то. Предсказуемо — поддакнёт другой. А мне наплевать. Это ведь правда. Это моя правда. Мои чувства. Надолго закупоренные в сердце. — Я… Знаю, — и улыбается, боже, как искренне и одновременно заговорчески он улыбается. Глаза горят нежностью. Прямо таки обжигающей нежностью. Как раскалённый воск. Облейте меня им, пожалуйста. Окуните с головой. Чтобы больше никогда не чувствовать. Такой боли. — Ты такой идиот, — шепчу на ухо, опаляя шею дыханием. — Знаю. — Мне было плохо без тебя, — мягко сказано. Я умирала. Разлагалась с каждым днём на молекулы. — Знаю. Жмурюсь на мгновение, но беру себя в руки. Как рыба заглатываю ртом воздух. — Никогда не оставляй меня, слышишь? — последнее выливается в всхлип. Убираю голову от его плеча, но держу за плечи. Поднимаю голову и смотрю в глаза. В глазах столько боли. В его глазах. — Обещаю, — слетает с его губ, прежде чем их с подавленным всхлипом накрывают мои. *** Она смотрела как на землю аккуратным тонким слоем ложатся снежинки. Кружатся в воздухе, пролетают изворотливые пути и всё равно падают. На окне был небольшой слой инея и причудливые узоры. Она сложила губы в трубочку и поднесла их к стеклу. Горячим дыханием создала запотевший кружочек на окне. Уголки губ на секунду дёрнулись вверх. Она тут же провела рукой и стёрла след своего дыхания. А на улице был снег. Первый, чистый и такой красивый. На подоконнике было довольно прохладно, поэтому Гермиона закуталась в плед. В руках она держала чашку с горячим чаем, так вовремя согревавшим её. Пар грел её лицо получше кудрявой гривы, которую она собрала в небрежный пучок. Она было в тёмно-зелёном свитере. В их свитере. Общем. Она могла не спрашивая, надеть его куда угодно. И он тоже. Гермиона прижала колени к груди, вновь проведя пальцем по стеклу. А потом услышала хлопок двери. Торопливо поставила чашку и скинула плед, наспех надев домашние тапочки, заскользила по полу к источнику шума. На пороге стоял улыбающийся Том. В мокром пальто с милейшим румянцем на щеках. На ресницах начали таять снежинки, а белый снег довольно забавно смотрелся на угольно-чёрных волосах. С чёрным пальто и бледной кожей, а так же с глубокими чёрно-синими глазами, создавался впечатляющий контраст. Улыбка на лице придавала выражению детскую невинность и игривость. В глазах плясали искорки. Маленькие чёртики, подобно языкам пламени. Гермиона усмехнулась. Как в таком взрослом человеке может жить такой ребёнок. — Привет, — говорит он хрипловатым голосом. — Привет, — почти шепчет она. — Заболеешь же. Том отряхивает с головы рукой остатки уличных осадков и вновь улыбается. Он теперь так часто улыбается. Также как и она. — Какой же ты дурак, — мягко говорит Гермиона, кладя тонкие руки на его плечи. — Первый снег всегда в радость. Гермиона хмыкает и за шею притягивает к себе Тома. Тот кладёт руку ей на талию, а второй придерживает в районе лопатки. Целует в шею, слегка прикусывая кожу. — Чай будешь? Смотрит прямо в глаза, копнув в самую душу. В его глазах столько же нежности, сколько в её любви. Делят пополам. Всё делят пополам. Она заранее знает ответ, а он сдержанно кивает. Нет маски. Как давно уже нет этой ледяной, равнодушной маски. Нет преград. Между ними. Вообще. Они как единое целое. Одно дыхание. Разделённое на двоих. Они оба без понятия, как смогли так долго существовать друг без друга. Потому что это теперь кажется нереальным. Понимают друг друга. Так хорошо знают друг друга. Знают так, что каждое слово произносить бессмысленно. Потому что он знает, что она скажет. А она знает, что скажет он. Гермиона идет на светлую кухню и шарится по пакетикам. После десяти секунд рысканья, она вытаскивает излюбленную пачку. О, он любит этот чай. Даже исходя из того факта что он маггловский. А ведь сначала он даже пробовать не хотел. Отнекивался, отворачивался. Пока Гермиона не налила кипятка в чашку, плюхнула туда пакетик и, позабыв о температуре, яростно отхлебнула. На её глазах тогда заблестели слёзы, а изо рта пошёл пар. Затем он целый вечер просидел с ней, смеясь, что после охлаждающих чар она забавно не выговаривает букву «р» А потом он попробовал. Причём в тайне от Гермионы. Он, наблюдая за Гермионой, вечно пьющей свой неизменно одинаковый чай, решил попробовать. Стащил пакетик, вскипятил воду и… Гермиона застукала его и принялась пить за компанию. К его удивлению никаких приторных «лепестков розы и аромата лаванды» он не ощутил, только нежный вкус корицы и апельсиновые нотки. Гермиона потом долго упрекала его, в том что ему нравится куда больше, чем ей самой. С тех пор он начал пить маггловский чай. Да и кто он такой, чтобы нарушать английские традиции? А потом они сидят на диване и вместе смотрят в окно. Оба с чаем. Оба с пледом. Гермиона полубоком сидела на его коленях, а Том придерживал её за бедро. — Так хочется на улицу. И действительно. *** — Ну мне так хочется на улицу! — воскликнула Гермиона, взмахивая рукой и забавно топая левой ножкой. — Ты болеешь. Нельзя тебе, — строго произнёс Том прикладывая руку к её лбу. Гермиона еле сдержалась чтобы не закатить глаза и обиженно не надуть губы. — Хорошая погода! — Ты можешь умудриться заболеть ещё больше. Гермиона неохотно согласилась, хотя с радостью продолжила бы спор, но её заткнули ложкой с красно-бурой настойкой, от которой исходил щиплющий глаза красный пар. *** — Сейчас там очень красиво, — он это прекрасно знает. Ему просто нравится слушать её тёплый, обволакивающий голос. Том кивает. И крепче прижимает её к себе. Голова Гермионы теперь покоится на его плече, а допитый чай стоит на подлокотнике дивана. Он хотел, очень хотел выразить свои чувства в словах. Но не мог. Не знал. И выражал в поступках. Во взглядах. Гермиона зевнула и потянулась к его щеке. Легко чмокнула и по детски прищурила глаза. Ждала ответа. — Люблю… Тихое бормотание. Настолько тихое, что она и не услышала бы, если бы не смотрела на его губы. Прочитала по губам. И они оба потерялись. Пропали в бездне глаз. Он утонул в шоколаде. Она утонула в море. Оба захлебнулись, без шансов выплыть. А он, ни капли не засмущавшись, посмотрел в её глаза. В её огромные карие глаза. Как они распахиваются, становясь похожими на драгоценные камешки. Как она вздрагивает. И как в них появляются слёзы. Хрустальные. Чистые. Прямо как первый снег. А за окном всё также продолжали падать снежные хлопья, устилая землю плотным белым снегом.