Затяни потуже

Пальцами сжимаю покоцанный бок старенькой нокии. Затягиваюсь, и в который раз уже дым легкие обжигает. Откидываю третий по счету бычок. Нервно постукиваю ногой в замызганном кеде. Отрываюсь от каменной кладки стены, кажется, что уже каждый кирпичик отпечатался на спине. И где черти носят этого обмудка? Звонить бесполезно. Сколько раз уже набирал заученный номер. Только абонент не абонент. Мерзким, механическим голосом. Не его я хотел слышать, ох не его. Тянусь в карман толстовки, выуживаю мятую пачку. Пусто. В сердцах кидаю бесполезный мусор на протоптанную траву. Поднимаю взгляд. — Эй, закурить есть? — спрашиваю у мимо проходящей девахи. Испуганно косится и прибавляет шагу, смотрит под ноги, словно именно там и видит смысл своей жизни. Дергаю плечами. Странная какая. И вообще, не нравится мне этот район. У нас-то каждый подкинет нуждающемуся сигаретку. Краем глаза замечаю знакомую олимпийку. Ну наконец-то. Смотрю, как Леха выныривает из подворотни, шлепает ко мне, улыбаясь во все двадцать семь — остальные пропали куда-то. Откидываю капюшон с головы, ерошу короткие волосы на затылке. Не выдерживаю, выхожу из тени дома, сам иду навстречу. — Ну что? — спрашиваю, поравнявшись с другом. Лишь скалится в ответ, поднимает большой палец вверх. Облегченно выдыхаю, и на душе так радостно становится. Решаю снова спросить, уповая на удачу: — Закурить есть? Мотает головой, и отросшие русые волосы елозят по скуластому лицу. Поджимаю губы. Жалко, ну и ладно. Добраться бы только домой, а там уже и сигареты не нужны будут. Оглядываюсь, вспоминаю куда нам идти. Черт возьми, забыл. Всегда проблемы с географией были. За рукав тянут. Оборачиваюсь, кидаю взгляд на Леху. Тот тянет туда же, откуда и пришел. Ну и черт с ним, пускай сам ведет. Доверяюсь другу, молча следую за ним. Он тоже молчит, только еще и улыбается всем и каждому. Только вот, почему-то никто не отвечает ему тем же, лишь отходят подальше. Он вообще, хороший парень. Только немногословный. Не любит говорить, ограничивается жестами. Но я его и так понимаю. Давно же знакомы, еще со школы. Я тогда в одиннадцатом был, выбежал покурить на переменке, да так и не вернулся на последний урок. Он подошел ко мне, такой смешной, с оттопыренными ушами и криво стриженной светлой челкой. В этой своей дурацкой форме, которая и не обязательна была в нашем образовательном заведении. Один он и носил ее наверное. С гордым значком «староста» на вороте синтетического джемпера. И, наверняка, с одними отлично в дневнике. — А тут курить запрещено, — надув губы, констатировал он. Я тогда чуть сигаретой не подавился, ошарашенный. Смотрел на это недоразумение сверху вниз. Подумав, молча протянул семиклашке недокуренную сигарету. С подозрением мальчонка взял ее. Осмотрел со всех сторон. И, что-то решив для себя, поднес к губам, делая первую в своей жизни затяжку. — Фу, и как это можно любить? — сквозь кашель простонал мальчишка, откидывая никотиновую палочку, словно это змея какая ядовитая. А я тогда засмеялся. Такой он смешной был, наивный, совсем на меня не похожий. Мальчишка тоже тогда перестал хмуриться и лучезарно мне улыбнулся. А теперь Леха курит больше меня наверное. И не кашляет больше, не давится смешно сигаретой. Затягивается жадно, много, и медленно выпускает дым из легких. Любит наблюдать, как он кружится вокруг, оседает причудливыми узорами и тает, оставляя после себя лишь горький запах вокруг. А я люблю наблюдать за Лехой. Как тонкими пальцами держит сигарету, как обхватывает фильтр сухими губами, как задерживает дыхание на секунду, прикрывает глаза. Это мне даже телевизор заменяет. Которого и нет, кстати — разбили уже давно, так и лежит под столом темной грудой металлолома. Выныриваю из мыслей, озадаченно оглядываюсь вокруг, примечая знакомые дома. Неужели дошли до своего района? Выпал из реальности. Со мной так в последнее время часто. Леха смеется, говорит, что я старый просто. А я думаю, что просто реальность слишком скучная, вот и рвусь неосознанно отсюда, предаюсь самым ярким воспоминанием, размышляю о чем-то. И думаю, что это только и спасает от того, чтобы не вскрыться. Ну и Леха, конечно, как я его тут оставлю? Пропадет еще один. — Эй, мальчики, — окликают. Поворачиваемся почти синхронно на знакомый голос, — Кваску не хотите? Леха улыбается и радостно кивает. Спешно подходит к бочке с квасом, притаившейся в тени деревьев. Тетя Галя, добродушная тетка с накрученными кудряшками и в веселеньком фартуке в цветочек, встает со стула. Щебечет о чем-то своем, хлопает густо подведенными синим карандашом глазами. Я тоже подхожу ближе, шарюсь по карманам. Где-то тут у меня завалялось… Выуживаю из карманов джинсов звенящую мелочь, попутно убирая какие-то катышки и остатки разломанной сигареты из кучки. — Лех, у тебя трех рублей не будет? — спрашиваю, пересчитав деньги на ладони. Леха мотает головой, и сжимает руками пластиковый стаканчик с пенящимся напитком. — Ой, Вова, да потом занесете, — щебечет продавщица. Сколько уже было этих «потом занесете»? Смущенно киваю и высыпаю мелочь в пухлую ладонь. Взамен получаю и свою долю кваса. Благодарим ее. Хорошая она тетка. Понимающая. Не сдала, когда я блевал у нее под этой бочкой. Тогда думал — сдохну. Никто не помог бы. Лишь чужие, безучастные люди мелькали перед прикрытыми глазами. Но нет, вот он — ангел ушедшей советской эпохи, с красными губами и румянцем на пол-лица. Откачала. Спасла. Пожалела. Приняла. В отличие от тех же бабок на скамейке. Сидят перед обшарпанной дверью подъезда, сжимают свои тросточки. А как гречка по акции — так и без них прекрасно бегают. Смотрят, обсуждают. Перешептываются. Плевать на них. Накидываю на голову капюшон, тяну за локоть зазевавшегося Леху. Проходим под пристальными взглядами, чувствую себя микробом под микроскопом. Смотрят слишком уж тщательно, всего взглядом прожигают. — Вох, у тебя ключи есть? — тихо спрашивает Леха. Качаю головой. Да и зачем, все равно древний, лет так тридцать назад сделанный механизм не работает нормально. Хватаюсь за полусгнившую ручку и просто дергаю со всей силой своей тщедушной тушки дверь. Щелкает где-то там внутри и дверь поддается. — Совсем охамели, малолетки, — раздается первый дребезжащий голос, — Всё ломают, да как не стыдно-то вам? Не слушаю. Сжимаю опустевший пластиковый стаканчик в руке. Чтоб вы все передохли уже. Захожу в темный подъезд, все так же тащу Леху за собой. Дверь со скрипом закрывается, отгораживая нас от начинающегося пиздеца на лавке. Хмурюсь. Леха лишь смеется, говорит мне не заморачиваться. Неопределенно хмыкаю. Поднимаемся по грязным, обосанным ступенькам. Знакомые граффити перед глазами, привычные пустые бутылки под ногами. Третий этаж. Тяжело дышу, дыхалка ни к черту. Хотел заняться спортом когда-то. А потом передумал. Ну его, спорт этот. Не нужен он. Леха плечом отталкивает, достает ключ, обмотанный, почему-то, бельевой веревкой. Его причуда. Елозит с мерзким звуком по и так исцарапанной дверной скважине. Открывает жалобно скрипнувшую дверь. Заходим в свою обитель. Прямо так, в кроссах, на кухню по темному маленькому коридорчику. Лампочки все равно нет, перегорела давно. Кухня встречает нас мерзким запахом. Леха морщит нос. — Лучше в комнате, — разворачивается и скрывается за дверью. Хмыкаю. Хочу тоже поскорее последовать за ним. Оглядываю маленькую кухоньку. Запоздало вспоминаю, чем это так разит. Перепрыгиваю через почему-то лежащий стул посреди. В углу нащупываю набитый мусорный пакет. Брезгливо беру двумя пальцами и на вытянутой руке несу к входной двери, по пути захватив чайную ложку, сиротливо лежащую на столе. Выкидываю пакет на лестничную клетку — потом донесу до помойки. Все равно одни на этом этаже. Если только не заявится Тамарка, живущая напротив. Но ее нет уже давно, ушла на какую-то там трассу и не вернулась пока еще. Прикрываю дверь. Быстро прохожу в комнату, неловко зацепившись по пути за полку. Падает что-то, но не слышу. Лишь нетерпением по телу разливается, так, что даже руки трясутся. Предвкушением в мозгу бьется. Леха сидит по турецки на кровати, так и не сняв кроссовок. Раскладывает заветные пакетики. Сажусь напротив. Вожделенно смотрю, как тонкими пальцами осторожно надрывает пакетик. Переводит взгляд на меня, выжидающе смотрит, языком проходится по пересохшим губам. Запоздало вспоминаю про ложку, запрятанную в карман. Вытаскиваю. Держу крепко, стараюсь не трясти. Закусываю губу, терпеть больше нет сил, эта небольшая горка манит меня, заставляет забыть обо всем на свете. Уже плохо соображаю, все урывками. Щелчком зажигалки. Треском сорванной упаковки нового шприца. Перетянутым жгутом. Болью в сгибе локтя. Откидываюсь назад. Теплом по венам. Радостно улыбаюсь, смотря в потолок. Вытягиваю вверх руку, вожу пальцами по воздуху. Так красиво и словно двоится в глазах. Облегчением накатывает. Вжимает в матрас, расслабляюсь всем телом и рука безвольно падает вниз. Прикрываю глаза. Кровать рядом прогибается и бездумно нашариваю чужую руку. Холодная. Сжимаю и в ответ слабо цепляется пальцами. Леха смеется. Он счастлив. И я тоже. *** Вздрагиваю. Разлепляю слипшиеся веки. Голова раскалывается, а во рту как будто пустыня. Пытаюсь подняться, но тело словно чужое. Под боком трясется Леха. Кошу в сторону, смотрю на него. Спит, пуская слюни. Собираюсь с силами. Рывком поднимаюсь. Кружится все вокруг, словно чертова карусель. Опираюсь на кровать коленом и пытаюсь сфокусироваться. Шлепаю по карманам в поисках пачки, но вспоминаю, что нет её. Тихо матерюсь. Поправляю перекрученную, словно старающуюся меня задушить, толстовку. Еще раз смотрю на Леху. Наклоняюсь и накрываю трясущееся у стены тело тонким одеялом. Затем тихо выскальзываю за дверь сначала комнаты, а потом и квартиры. Медленно спускаюсь по ступенькам, хватаюсь за ободранные стены руками. Все еще шатает. Выхожу. Оказывается, вечер уже. Нет мерзких бабок на некогда зеленой скамейке, нет и тети Гали в ее цветастом фартуке. Вдыхаю теплый, свежий воздух. Влажно и дождь наверняка скоро пойдет. Медленно бреду по нашей тихой улице. Над головой темные тучи собираются. Накидываю капюшон и прибавляю шаг. Не хочу намокнуть. Вот и ларек маячит. — Вовка, — распахивается окошко выдачи и на меня радостно смотрит девчушка. Ленка, дочка продавщицы. Косички смешно топорщатся в разные стороны, улыбается, смущенно теребя воротничок школьной рубашки. — Как ты? Неопределенно пожимаю плечами. Мол, нормально все. Протягиваю скомканные деньги. Ленка забирает их, возится где-то под прилавком и наконец вручает мне пачку сигарет. Затягиваюсь прямо тут, не могу больше терпеть. — Где мать-то? — спрашиваю после очередной затяжки. Девчонка морщится, поджимает накрашенные явно маминой помадой губки. — За гаражами вроде, — киваю. Снова подношу сигарету к губам. Ленка облокотилась на сложенные на прилавке руки и, слегка покраснев, наблюдает за мной. Улыбаюсь ей, и вспыхивает окончательно, отводит взгляд. Над головой гремит. — Ну ладно, — кидаю недокуренную сигарету на землю, — Пойду я. — Пока, — звонко звенит голосок Ленки, когда я разворачиваю и иду обратно. Машу высунувшейся из окошка девчонке. Первые холодные капли бьют по лицу. Прибавляю шаг, зябко кутаясь в широкую толстовку. Но что толку, дождь уже чуть ли не стеной. Когда подбегаю к подъезду, уже весь успел вымокнуть. Краем глаза замечаю темную тень. Щурюсь и вижу бездомную собаку. Оббегает меня и садится напротив. — Ну что ты, псина, — зачем-то говорю. Смотрит на меня доверительно своими черными глазами. Дергает ушами и словно внимательно слушает. Запускаю руку в жесткую мокрую шерсть, поглаживаю. Чешу за ухом и собака елозит хвостом по мокрому асфальту. Усмехаюсь. — Нет у меня для тебя ничего. Звонко гавкает в ответ. Дышит, смешно свесив язык. Утыкается влажным носом мне в ладонь. Щекотно. — Ладно уж, заходи, — говорю ей. Подхожу ближе, и, как обычно, дергаю дверь. Держу приоткрытой, делаю пригласительный жест. Собака секунду смотрит на меня, склонив голову, а потом резво забегает в подъезд. Ох, как бабки будут орать и трясти своими палками. И мне достанется. Но это потом. А пока, собака привычно скрывается под лестницей. Кружит вокруг своей оси, мнет лапами какую-то ветошь и с чувством выполненного долга ложится, опустив морду на лапы. Поднимаюсь по ступеням и захожу обратно в квартиру. Скидываю мокрую толстовку, комом кидаю на пол. Иду в комнату. Леха сидит на кровати, обнимая ноги руками. Качается, уткнувшись лицом в колени. Трясется и тихонько воет, комкая джинсу. Подхожу. Скрипит кровать, когда присаживаюсь рядом. Привычно уже приобнимаю. — Мы тоже сдохнем, — тихонько, хрипло шепчет. Как всегда пронзает. Глажу худые настолько, что кости уже даже через олимпийку чувствуются, подрагивающие плечи. — Не сдохнем. Мы ж немножко, — тоже шепчу. Сам себе верю. Мы же сможем в любой момент остановиться. Сможем бросить и зажить, как все те, кто сейчас презрительно обходит нас стороной. Начать заново. Приподнимаю подрагивающие уголки губ и продолжаю: — Антоха ж без тормозов был, а мы-то так, по чуть-чуть. Мотает головой. Отрывается от коленей и утыкается мокрым, холодным носом мне в шею, цепляется за мою влажную футболку. Хлюпает носом. Вздыхаю. Самому плакать хочется, пытаюсь сдержаться. Но так сложно. Антоха ж другом нам был, братом почти что. Леха притащил его тогда к нам, в такой же дождливый вечер. На работе, говорит, познакомились. Ведь верно, он еще работал тогда. Антоха классным парнем оказался, заводным. Что-то говорил, всегда смеялся. Мы тогда с Лехой только травкой и баловались. А Антоха предложил попробовать так, чтобы совсем кайфово было. Накрыло тогда настолько, что мы с Лехой два дня в себя приходили. Думали, что еще пару раз можно попробовать. Антоха ж говорил, что не привыкнем. Он вот не подсел. Весело с ним было. Только почему-то с каждым днем он все печальнее был. И что-то у него там болело, сам не мог понять, почему. Вот и заглушал боль, все больше и больше вводя яда под кожу. Под конец совсем грустным стал. И однажды не проснулся больше. Так и умер. Зато наконец с прежней улыбкой на лице. И теперь часто слышим вот в такие дни жуткий стук. Стук земли по деревянной крышке дешевого гроба. Скучаем по этому парню. Леха плачет, как и тогда, на похоронах, да и мне грустно становится. Но ничего, отпустит. Отпускаю друга, сползаю с кровати. Наклоняюсь и роюсь под кроватью. Леха наблюдает покрасневшими глазами, изредка шмыгая носом. Ободряюще улыбаюсь. Откидываю какой-то мусор, нащупываю пальцами гладкий бок стеклянной бутылки. Цепляю и тащу к себе. Демонстрирую находку. Лёха улыбается, когда видит наполовину пустую бутыль рома. Тянется и отдаю находку. Откупоривает и делает первый глоток. Морщится и дергается. Снова подползаю к нему. Передаёт бутылку и тоже делаю внушительный глоток. Алкоголь приятно горячит глотку. Подрываюсь и целую Леху как тогда, пять лет назад в пьяном бреду, как будто впервые. И как будто не было этих лет. Как будто. — Все заебись будет, — шепчу прямо в его губы. Верит. Смотрит преданно, и вижу в его глазах того самого ушастого мальчишку. Который сбежал из дома, от излишней опеки родителей, в свои неполные шестнадцать, в наивных мечтах уверенный, что так правильнее будет. Что со мной, двадцатилетним раздолбаем, так и не закончившим школу, лучше будет. Целую в холодный нос. На ощупь достаю купленную пачку, щёлкаю зажигалкой. Леха тянется и перехватывает за запястье. Подносит мою руку к губам и затягивается, как всегда, жадно, как в последний раз. Так и курим, одну сигарету на двоих. Так и пьём, из одного горла. И лишь красный уголек тлеет в полутьме, и только тихий стук капель за окном.

***

Опять за гаражами тусуемся. Излюбленное место алкашей. Вон, даже притащили себе какие-то бревна, чтобы сидеть и травить байки удобнее было. Но это вечером. А сейчас мы с Лехой одни здесь, спрятанные от всего мира железными коробками и чахлыми кустиками. Леха находит под одним из таких невесть зачем притащенную шину от ВАЗа. Обходит вокруг и падает в нее. Устраивается поудобнее и улыбается, как дитё. — Смотри, словно трон, — смеется. Откидывает мешающие волосы со лба. — Совсем ебнулся, — без злобы говорю я. Улыбаюсь. Подхожу к нему, а под кедами хрустят осколки. Осторожно расчищаю мыском землю от мусора и плюхаюсь рядом с его троном. Прислоняюсь к нагретой солнцем резине. Леха протягивает руку и без слов знаю, что хочет. — А не рано? — спрашиваю. Изогнувшись, смотрю снизу вверх на парня. Тот отрицательно машет головой. — Мы чуть-чуть, — говорит улыбаясь, — Так только, для веселья. Киваю. Звучит вполне логично. Леха сияет, как начищенная монета, и лезет в карман неизменной олимпийки. Осторожно достаёт и разворачивает надорванный пакетик. — Куда сыпать-то? — спрашиваю. Леха оглядывается. Хлопает себя по карманам, но ничего подходящего не находит. Мрачнеет и пожимает плечами. — Ну и черт с ним, сейчас придумаем, — ободряюще произношу, попутно доставая упаковку со шприцем. С утра инстинктивно запихал в толстовку, а тут, нате вам, пригодился. Только надрываю упаковку, как передо мной падает бутылка воды. Вздрагиваю. Поднимаю глаза, щурюсь от лучей блядского солнца, проникающих даже через ветки. Взгляд падает на растянутые спортивки, из кармана которых выглядывает бутылка водки, и дальше — замусоленную, когда-то белую футболку. Еще выше и вот уже встречаюсь с осуждающим взглядом мужчины, который стоит над нами. — Что ж вы, мальчики… — грустно тянет, покручивая усы. И стыдливо, как будто не понимаю, что и так все знает, прячу за спину надорванную упаковку шприца. — Да мы ж, дядя Валера, ничего. Просто отдохнуть хотели. — бормочу, и оборачиваюсь на Леху, который утвердительно кивает, спрятав в кулаке заветный пакетик. Мужчина качает головой и в глазах лишь жалость. — Бросайте вы это, — печально произносит. Стоит с минуту, задумчиво продолжая крутить усы. Наконец, встрепенувшись, произносит: — Я вам тут попить принёс, а то что ж вы, без воды-то. Леха рассыпается в благодарностях. Да я и сам растроган такой заботой. Хороший он мужик. Правда, сына своего потерял года так три назад, в потасовке зарезали. И теперь дядя Валера грустный совсем. Но нам помогает часто, и это цепляет. Скучает по сыну, и видит его, наверное, в Лехе. Он того же возраста был. Вот и пытается своими скромными силами нас спасти, раз уж сына не смог. Так он однажды и сказал, размазывая пьяные слезы по покрасневшему лицу. Но зачем нас спасать? У нас ведь хорошо все. Мы мирные, в драки не лезем. — Вы осторожнее, — снова подает голос дядя Валера. Медлит немного, а после разворачивается и вперевалочку уходит. Слежу взглядом за ним, как он заворачивает и исчезает в узком проеме между гаражами. Дотягиваюсь до бутылки. Отвинчиваю крышечку и пью прохладную воду. Протягиваю за спину бутылку и Леха тоже жадно пьет. Верчу крышку в руках. Сойдет и она, думаю. Она ж как ложка, только без ручки. Протягиваю Лехе и ее. Снова поворачиваюсь к парню и спрашиваю: — Сойдет? — Ага, — радостно отвечает. Хочу уже было по привычке закатать рукав на левой руке. Но запоздало вспоминаю, что болит слишком сильно, как будто изнутри царапает чем-то острым и жжется так, словно сигаретой прижгли. Раздраженно цыкаю. — Рука болит, — жалобно говорю я на вопросительный взгляд Лехи, — А на правой не видно нихуя. — Затяни потуже, — отвечает. Приподнимается, тянется ко мне. Сам закатывает мне рукав, туго перевязывает предплечье и неприятно пульсирует под жгутом. Отбирает упаковку. Прикрываю глаза, позволяю ему самому все сделать. Растроган такой заботой. Улыбаюсь. Холодными пальцами по сгибу руки. Звенит чем-то. Легонько надавливает и слегка дергаюсь от неприятных ощущений. Но лишь на секунду. Солнце светит даже через закрытые веки и раздражает неимоверно. Слово-то какое. Не-и-мо-вер-но. Смешное. Глупо хихикаю. — Эй, Лех, — растягивая слова, говорю куда-то вбок, — Слово смешное. — Даааа, — тоже смеется, — смешное. И непонятно, какое. Забыл ему сказать что же это за слово такое, от чего так смешно. Но уверен, что он понял. Ведь тоже смеется.

***

— Леха, ну что ж ты так, ну? — нервно кручу конец футболки в руках. Только хочет ответить, но снова судорогой скручивает и поспешно нагибается над унитазом. Еле держусь, чтобы и самому тут же не блевануть. Остервенело тру ладонями лицо. Сосредоточится надо, понять, чем же помочь другу. Леха тем временем отстраняется от унитаза, садится и прислоняется к кафелю щекой. Тяжело дышит, смахивает выступившие слезы с глаз, смотрит в одну точку. Присаживаюсь рядом, кладу ладонь ему на плечо. Поднимает безучастные глаза, которые так сильно выделяются на бледном лице. Нервно сглатывает. — Давай закинемся, — тихо так, надорвано говорит. Сжимаю его плечо. — Нет, не осталось ничего, — растерянно говорю, — Я думал, у тебя есть. Мотает головой. Откидывает мою руку и снимает свитер, откопанный где-то на антресолях. Вопросительно поднимаю бровь. — Жарко очень, — цепляется за мою руку, сжимает сгиб локтя. Шиплю от боли, но он как будто не слышит, как будто не здесь уже.  — Надо найти, — жалобно, в пустоту говорит, — Андрюхи нет, уехал куда-то. А я больше никого не знаю, у кого есть. Облизываю губы. Самому хочется закинуться, прямо до дрожи в коленях. Смотрю на ходуном ходящую грудь Лехи. Тяжело дышит и все еще цепляется за меня. Осторожно разжимаю его руку и она безвольно падает. В голове пытаюсь разобраться. Кто еще у нас на районе может подкинуть? Только если… — Я схожу, — резко поднимаюсь. Леха зависает на секунду, а после безучастно кивает. Чуть ли не бегом выскакиваю из квартиры. Через одну ступеньку прыгаю. Самого уже как будто скручивает, болью в мышцах отдает. Отчего-то так страшно становится, что хочется спрятаться прямо тут, под лестницей в темноте и сидеть, вцепившись в волосы, никогда больше не появляться никому на глаза. Трясу головой, отгоняя наваждение. Исступленно чешу руку через толстовку. Жжется. Но не важно. Это только пока. Сейчас сбегаю, достану то, что нам надо. А потом все будет хорошо. Это в последний раз. В самый последний. Мы же не хотим подсесть. На все про все у меня уходит час. Вот и знакомая дверь. Дергаю со всей дури и врываюсь обратно в подъезд. Радостно взбегаю по ступенькам. На лестничной клетке сталкиваюсь с Тамаркой. Испуганно вскрикивает. — Что ты тут носишься как бешеный? — сведя накрашенные брови спрашивает, шутливо замахнувшись рукой. Не отвечаю, лишь улыбаюсь во весь рот. Хмыкает, и тут же, словно по щелчку, мрачнеет. — Что там у тебя Леха рыдает? Орет так, что слышно на весь этаж. Неопределенно мотаю головой. Хочу поделиться своей радостью с женщиной, в этой ее короткой леопардовой мини юбке и блестящем топике. Хочу, чтобы тоже рада была. — Теперь все хорошо будет, — заверяю я Тамарку. Поддавшись внезапному порыву, обнимаю ее, чмокаю в щеку, густо намазанную румянами. — И у тебя все хорошо будет. Не обращаю внимания на ее округлившиеся глаза. Разворачиваюсь, оставляя остолбеневшую женщину одну на лестничной клетке и спешу к себе. Распахиваю дверь. — Леха! — чуть ли не кричу прямо с порога, — Ты где, Лех? Заглядываю в туалет, но парня там больше нет. Разворачиваюсь и поспешно двигаю в сторону комнаты. Вот он, лежит на кровати, скрючившись, опять в своем несуразном свитере, кутается в одеяло. Подхожу тихонько, падаю на колени перед кроватью. — Я тут, — говорю. Медленно разворачивается, путаясь в одеяле. Смотрит на меня своими пронзительными глазами. Бледный настолько, что сливается с белым пододеяльником и только синяки под глазами контрастом. Что-то шепчет, но не разбираю. — Ничего, сейчас лучше будет, — заверяю, натянуто улыбаясь. Радость куда-то исчезла, сменилась тоской, которая проедает насквозь. Руки трясутся, когда вытаскиваю такой желанный сейчас пакетик. В нем не белый как привычно порошок, а какой-то коричневый что ли, с какими-то темными песчинками. Не важно, и это сойдет. Предвкушаю уже, как боль отойдет. Но сначала Леха. А то он совсем никакой. Шарю по кровати, нахожу все, что надо. Разматываю кокон из одеяла и осторожно, словно он фарфоровый, беру Леху за руку. Закатываю свободно болтающийся рукав. Не заморачиваюсь со жгутом. Синие вены и так видно под прозрачной кожей. Так привычно. Щелчок зажигалки. Вещество пузырится на грязной ложке. Игла проходит сквозь податливую кожу. Леха вздрагивает и дергается как-то странно. Кашляет и выгибается на кровати. — Сейчас, сейчас, — бормочу, как мантру. Скорее себя успокаиваю, ведь Леха затих уже и не двигается больше. Щелчок. Вещество. Игла. Внутри все скручивается, больно так, что хочется кричать, царапать безучастные стены. Выгибаюсь, бьюсь головой о край матраса. Где же оно, где? Почему до сих пор так больно? Почему не проходит? Кости словно ломаются, все разом, взрывается болью во всем теле, мышцы тянет, скручивает и не отпускает. Жарко. Как будто горю в адском пекле. Страшно. Страх разбивается на мелкие осколки, царапает и так разъебанные нервы. Натянуты до предела. Сейчас, кажется, лопнут с тихим звоном. Как капель звенит весной. Внезапно так спокойно становится. Расслабляюсь, и вот уже кости собираются обратно, все на месте, все, до последней. И нервы больше не хотят рваться. Прикрываю тяжелые веки. Перед глазами встает тетя Галя. Зло отмахиваюсь — не нужна она мне. Одними губами спрашиваю — Леха где? Но никуда не исчезает. Смотрит так укоризненно. Хочу снова отмахнуться, но тело не слушается, словно ватное. Словно убрали, вынули шарниры и я теперь просто болтаюсь безжизненной массой. Да что оно понимает, это глупое тело? Кричу, громко, взахлеб. Или это только в моей голове? Перед глазами теперь какая-то бабка, злобно машет клюкой. Не обращаю внимания, пусть. Не важно уже. Картинка сменяется и мелькает Антоха. А ты здесь откуда, друг? Мне рано еще с тобой идти, мне о Лехе заботится надо. С трудом веду куда-то рукой, натыкаюсь на чью-то холодную кисть. Сжимаю, волной радости обдает. Сдавливаю из последних сил в трясущейся руке. Нашел. Не отпущу. Слезами по острым скулам. Улыбаюсь. Сил открыть глаза нет. Рваным вдохом. Я немножечко отдохну. А ты никуда не уходи, Лех. Разбуди меня, если что. А я пока посплю. Ты ведь разбудишь, да?