Кукла

      — Дазай-сама, главная её причина уйти из жизни — это ведь Вы?       На полминуты в комнате повисла давящая — это ещё мягко сказано! — тишина. За тридцать секунд приблизительно в голове Осаму проносится целый ураган. Вот так бывает, что этого времени хватает на то, чтобы найти решение проблемы, понять что-то важное — или же втоптать себя в землю.       Как здорово было бы спросить его, изогнув бровь: «О чём ты говоришь? Ты подумал, прежде чем отвлекать меня такими глупыми подозрениями? Мы порвали уже давно, и я не в курсе, что с ней не так». Но Дазай как раз знает всё. Он — причина уйти из жизни. Он, множество сопутствующих и одна, пустившая жизнь Накахары по наклонной.       Была одна самая большая глупость, сделанная… Потому что плохой день? Потому что красное полусухое? Нет, потому что не уважал, потому что не способен держать себя в руках. Оправдания нет и быть не может.       И почему Дазай не вспомнил всё разом, почему не сорвался в один момент и в состоянии аффекта не вспорол себе вены раз и навсегда? Воспоминания возвращаются медленно, будто сама его психика построила барьер, чтобы защитить от воспоминаний. Барьер даёт слабину, самообман перестает быть лучшим решением, по тонкому льду самоконтроля проходит трещина. А Рюноскэ разбивает его вдребезги своим вопросом. И Осаму сидит с округлившимися глазами, закусив губу до боли. Такая история: нашел себе дорогого человека, притянул его к себе и не отпускал — и потом просто оттолкнул, а в чертовой постпозиции валяется в окружении белых стен и мечтает о скорейшей возможности покончить с собой, лишь бы не помнить, не любить, не сожалеть. Смешно ровно настолько, насколько печально — очень сильно.       И Дазай заливается истерическим смехом. Ха-ха-ха, все кончено только по его вине! Просто обхохочешься! Он бы даже и не заметил, что плачет, если бы слезы не обжигали свежие раны.       Наверное, Рюноскэ повержен в шок и не знает, что делать с заливающимся наставником, а на крики Дазая скоро сбегутся медсёстры, выгонят незадачливого посетителя за дверь и вколют Осаму какого-нибудь снотворного, как обыкновенному поехавшему.       Размышления прекращают две медсестры, прижавшие его за обе руки к кровати и третья, которая вводит лекарство. Укол слишком больной, и Дазай, растерявшись, срывается со смеха на невнятный хрип и вскоре замолкает. А дальше суета вокруг, на которой тяжело сфокусироваться, пульсирующая боль разливается по телу, становится дико жарко, и совершенно невозможно понять, что будет дальше, как в каком-то бреду.

***

      Чуя шла достаточно быстро, хоть и знала, что Осаму всего-то торопил её по своей прихоти. Задержись Накахара, ревности было бы не избежать, а значит, неизбежен стал бы конец дружбы с Рюноскэ. Ему она сегодня нагрубила незаслуженно, но говорить же ему, что Чуя скатилась до мазохистки, которая позволяет Осаму делать в с ней в постели всё, что «Его Развратности» заблагорассудится. Да, конечно, это приятно, если бы ей не нравилось, Накахара бы не стала давать. Но не объяснять же это Акутагаве, которому вообще-то всего пятнадцать, вот Чуя и вспылила. Надо будет извиниться перед ним за срыв, когда она освободится.       Придя к Осаму домой и открыв дверь при помощи ключа, Чуя была встречена мертвой тишиной. Первая мысль — жив ли хозяин жилища?       Накахара скинула ботинки и бросилась искать. Страшно за него. Когда он успел и можно ли ещё его спасти?       Чуя могла выдохнуть спокойно, увидев Дазая в ванной комнате, стоящего на ватных ногах в луже собственной крови. Почему вот это вызывало облегчение? Потому что Осаму ещё жив. Могло быть и хуже. Подведя за руку к мойке на тот момент совершенно беспомощного придурка, Накахара быстро промыла рану холодной водой наложила бинты. С ним и не такому научишься.       Накахара заставила его лечь — Осаму не сопротивлялся от слова «совсем», — пошла на кухню заваривать сладкий чай, чтобы оживить Дазая и заставить объясняться или хотя бы проявить какие-то признаки жизни.       Когда Чуя вернулась с кружкой чая для неудачника, Осаму уже сидя все глаза следил за напарницей. Выдав парню напиток, она села рядом.       — Ты позвал меня, чтобы я увидела это? — спросила девушка, делая акцент на последнем слове, и посмотрела на Осаму с укором. Тот с трудом сфокусировал взгляд на девушке.       — Нет, — выпалил он хриплым голосом, после чего сделал глоток и поблагодарил Накахару.       — А в чем тогда причина? Суицидник в ванной — не самый лучший подарок на Рождество, — Чуя решила настоять на своем. Издеваться Дазай не настроен, оно и видно.       — Я просто хочу провести с тобой это Рождество. А про то, что ты увидела, — судя по голосу, Осаму был реально настолько расстроен, что был готов свести счёты с жизнью, — я позвонил родителям, а отец сказал, что ненавидит меня и не хочет даже слышать мой голос. «Сын вне закона — позор семьи» — вот, как он объяснил мне.       Чуя не знала, что на это сказать: впервые из уст напарника она узнала вполне реальную причину свести счёты с жизнью, а не одну из Дазаевских шуточек об отсутствии смысла.       Осаму лег и положил голову на колени Чуи. В любой другой ситуации она бы  предпочла ему врезать, но в тот раз ему было реально плохо, и Накахара стала перебирать пальцами его волосы. Мягкие и очень приятные на ощупь, но девушка никогда не признается в этом вслух.       — Я не знаю, что тут стоит делать. Я тоже сама по себе. У меня нет родственников — ты сам был участником той истории с Арахабаки и знаешь, как так получилось, — и не было с самого начала, — ответила Чуя. — Иногда бывает грустно, но я не знаю, каково тем, у кого есть родные, поэтому меня оно не напрягает, привыкла.       — Теперь мы одинаковые, — усмехнулся Дазай. Только что горевал, и уже смеялся над ситуацией. Быстро он. — Однако жизнь все равно бессмысленна. В скором времени я покину этот мир, — добавил Осаму, опуская взгляд, и позволил Чуе провести рукой по его щеке, после чего перехватил ее за запястье и нежно поцеловал, — и заберу тебя с собой.       Она сопротивлялась, податливость ей неповадна. Защищалась, ранила сама, но не сдавалась.       — Я не против, — грустная улыбка, не слова более.       Но в итоге все равно отдалась. Так ведь лучше — быть нужной. Даже тем более такому, как он. Каждый хочет быть любимым и защищённым, так ведь?       — Уже шесть вечера. Пойдем в ресторан или приготовим что-нибудь сами?       — Может, закажем пиццу? — предложила Чуя. Они оба готовили неважно.       — Тогда надо приготовить салат и закуски, — возразил Дазай.       — Оливье и бутерброды. Если будешь выпрашивать чего сложнее приказным тоном, уйду, — согласилась Накахара, заранее сообщая, что спор окончен.       — Не уйдешь, дверь закрыта на ключ, — Дазай поднял взгляд на Чую, мол, в любом случае сделаешь то, что я хочу. Его глаза озорно блестели.       — Есть окно и Смутная Печаль, — Накахара тоже принялась сверлить Осаму взглядом. В глазах одной читалось недовольство, для другого же все было будто игрой. Обычная обстановка.       Чуя закончила спектакль тем, что встала с дивана и направилась в ближайший магазин за продуктами. Кстати говоря, ей на самом деле пришлось попросить ключи, потому что они «чудесным образом пропали» из кармана куртки.       Дальше мафиози пытались готовить. Получалось вроде хорошо, но тем не менее, время от времени слышались ругань и шипение напарников. Удивительно, но результат оправдал страдания, и салат получился очень даже сносным. Ничто не переварено, не пересолено, даже майонеза было столько, сколько нужно.       Оставалось только дождаться времени ужина. Осаму предложил посмотреть какой-нибудь фильм, чтобы скоротать время. Чуя, пожав плечами, согласилась с ним.       Дазай включил какой-то «очередной-рождественский-фильм-о-семье-счастье-и-чуде-который-ты-забудешь-на-следующий-же-день». Чуя по началу смотрела, но вскоре хронические усталость и недосып в комплекте с ночной миссией взяли свое, и Накахара уснула посреди интереснейшего (нет) фильма.       Накахара проснулась, когда на улице уже стемнело. Это первое, что ей пришлось заметить, так как в комнате царил полумрак, разбавляемый миганием гирлянды. Гирлянда — это вторая неожиданность. Третьей оказалось положение самой Накахары — связана мигающей лентой, сидя на коленях Осаму.       Посмотрев на Дазая, она убедилась, что он не спал, а был бодр и весел. Разглядывал «жертву» со своей необыкновенной раздражающей ухмылкой. Счастлив, ревность ходячая.       — Ты выбрал наискучнейший фильм, чтобы усыпить меня и связать гирляндой? — Чуя скептически изогнута бровь. Одно волновало — не убьет ли их обоих сейчас током?       — Честно говоря, я хотел просто скоротать время, но ты так мирно и крепко спала, что я не удержался и изменил свои планы, — судя по голосу, Дазай до сих пор пребывал в детском восторге от собственного расчудесного плана.       Образ наивного ребенка в момент испарился, когда Осаму потянулся руками к пальцам Накахары и медленно провел по ним. Больно. Значит, ещё и о ранах вспомнил совершенно случайно. А их, кстати говоря, сейчас много, причём не только от готовки.       Чуя от напарника не отставала. Правой рукой, где царапин не было, она добралась до раны на ноге Дазая надавила на нее сначала почти незаметно, а потом сильнее. Стон Осаму вызвал усмешку девушки.       Следующими по списку легко доступных болевых точек были царапины на талии, спине, укусы на ключицах и — не забыл ведь! — след от зубов на левом ухе.       — Ну как тебе? — промурлыкал Осаму.       Чуе было сложнее — у неё ведь руки связаны. Однако в один удачный момент она всё же перехватила его левую руку да сжала покрепче, чтобы почувствовал не только все царапины, но и сильное давление.       — Изумительно, — ехидно проговорила Накахара, слушая, как напарник шипел от боли. Как говорится, месть — сладкая штука.       Вдруг звонок в дверь. Дазай оставил девушку на диване, а сам пошёл забрать пиццу. Когда он вернулся в гостиную, в Осаму прилетела гирлянда. Чуя тем временем уже лежала на диване и, болтая ногами, делала что-то с телефоном Дазая.       — Есть-то будешь, или читать мои переписки об отчётах интересней? — спросил он, складывая гирлянду на журнальный столик.       — Буду, а у тебя теперь есть парень по имени Минори Саято, ты ему очень нравишься, и он совсем скоро вышлет тебе несколько интимных фотографий, — Чуя положила телефон на тот же столик, встала и скрестила руки под грудью.       — И зачем мне парень? — Осаму повторил жест девушки.       — Затем же, зачем и на мне гирлянда. Один — один, милый, — сказала она и хитро улыбнулась.       Не дожидаясь ответа, Чуя пошла на кухню. Она начала накрывать на стол. Вилки, ножи, тарелки, салфетки, салат, пицца, рюмка, стопка, вино, сакэ — всё это было в течение десяти минут изъято с законного места и красиво расставлено. Казалось, Чуя знала его квартиру лучше, чем свою. Она запросто находила лекарства — и даже помнила, сколько чего осталось и где Осаму прятал запасы, — аптечку, любой предмет одежды, любую крупу.       — Прошу к столу! — торжественно произнесла Чуя юноше, который, судя по выражению лица, перед тем, как порвать со своим новым парнем, всё же увидел его снимки.       Зайдя в кухню, он присвистнул.       — А ты молодец, быстро учишься. Раньше путала правила сервировки, теперь всё выглядит изумительно, — похвалил он. Что уж спорить — это было приятно.       Они сели за стол.       — С Рождеством!       — С Рождеством!       Звон стекла и первый глоток.       Вроде бы слишком скучно для двоих подростков — банально поужинать дома. Но если приглядеться, то можно и понять. На фестивале они были в прошлом году, и в этом уже не хотелось. Они очень много работали и виделись только в официальной обстановке и по вечерам. Этого мало. Хотелось побыть наедине, поговорить о неважном и банально отдохнуть.       — О, Господи, Чуя, когда ты будешь нормально есть пиццу? Меня это не напрягает, но в приличной компании? Ты ведь ешь так же?       Накахара посмотрела исподлобья, не спеша убирать сыр, который она каким-то чудом очень сильно растягивала, отчего прожевав кусок, ей приходилось убирать ото рта сырные ниточки.       — Ты не хабыл, хто у меня нет компании, па? — спросила она с набитым ртом. Дазай пытался учить чему-то ненужному, Чуя называла его папой, чтобы выбесить — обычная картина. Вот только часто после этого происходили не не самые обычные ссоры.       — Всякое бывает…       — Слушай, а вот кто бы говорил? Помнишь, как мы были в ресторане, а ты уронил палочки в стопку, и твоё ужасное сакэ было на наших лицах, и я даже его попробовала случайно. Фу, какая это была гадость! Ты вроде воспитанный в Портовой Мафиии, но палочки держать не умеешь. А ещё потом смеялся, и на нас пялилось полресторана!       — Хах, но ты тоже смеялась. Тоже, кстати говоря, воспитанная девушка. Да ещё и пьяная была. Кошмар…       — Кто был пьяный, так это ты. Я тебя час укладывала спать. А всё это твоё дешёвое сакэ. Да ещё и шёл потом вонял перегаром рядом со мной.       — Вообще-то, если вспомнить, то я почти не был пьян тогда. Я выпил всего полстопки, а остальное было уже дома. А на нас пялились из-за того, что считали меня извращенцем, целующимся на улице с маленькой девочкой.       — Я не виновата, что ты такой дылда.       — А ты могла бы научиться ходить на каблуках хотя бы для меня.       — Мог бы не прижимать на улицах, никто бы ничего не подумал.       — Могла бы краситься и носить что поприличней толстовок в повседневной жизни, чтобы выглядеть на свой возраст. Знаешь ли, быть женственной бывает кстати не только на заданиях.       — «Задания, задания». Вечно ты о работе. Даже дома ведёшь себя как машина для убийств. Мне, знаешь ли, не палач нужен рядом с собой, а ты.       — Перегибаешь палку.       — Неполноценный.       — Жалкая.       — Демон.       — Пустышка.       Повисло напряжённое молчание, Дазай разглядывал узор стола, сделанный под дерево, Чуя теребила край рубашки.       — Давай не будем продолжать это.       — Хорошо.       Дальше разговор не шёл. Не хотелось обсуждать ни Мафию, ни погоду, ни бытовые вопросы. Просто молча съели малую часть приготовленного, отложив остальное на завтра.       — Мне надоело тут сидеть, пошли спать, — сказала Чуя, после чего залпом допила вино.       — Давай, — согласился Дазай.       Осаму убирал со стола — обязанности по дому пара делила поровну, — Чуя расстелила диван и легла первая, ибо усталость брала своё, и ждать совсем не хотелось. Наконец-то покой. Накрывшись до шеи, Накахара закрыла глаза, но успела почувствовать, как Осаму подобрался к ней сзади и, поворочавшись немного, всё же обнял Чую и поцеловал в макушку. Вот она, слабость Манипулятора Гравитации — обыкновенная человеческая нежность. Не будь недостаток тепла и заботы столь ощутимым, она бы и не сошлась с Осаму, даже на пушечный выстрел бы не подпустила к себе такого опасного и подозрительного человека.       Но пока всё так, как оно есть. Чуя любила, как Дазай обнимал её. Пусть на его руках много пугающих шрамов, прикосновения давали такое спокойствие, что Накахара не боялась за следующий день, потому что знала, что завтра проснётся в таких же крепких объятиях.       Она была счастлива, пусть их отношения нельзя было назвать простыми.

***

      К ночи неизвестное лекарство действовать почти перестало. Только голова кружится, и не уходит слабость. Двигаться не хочется, да и возможности не представляется — руки привязаны к кровати. Не нарядили в смирительную рубашку — и на том спасибо. Хотя мафиози сможет выбраться в любом случае, в местах похуже бывал, чем больница — но зачем?       Дазай решил дождаться, пока его оставят наедине с собой и перестанут проверять больного каждые пятнадцать минут, чтобы сделать одно важное дело и сразу после того покинуть этот мир. Чутье подсказывало, что он должен поставить точку в истории Двойного Чёрного собственноручно, чтобы хотя бы где-то была записана правда о двух самоубийцах.       Когда медсестра зашла проверить Осаму, он притворился спящим, потому что до этого пообещал, состроив преданные глазки, что заснёт без использования медикаментов, потому что «кому-то они нужнее, чем ему. Он не хочет, чтобы кто-то страдал из-за нехватки снотворного». Какой милый, скромный молодой человек! Конечно же, молодая сестра поверила ему на слово. Дазай, аккуратно высвобождающий руку из белой тряпки, которой его надеялись удержать, удивляется недалёкости того, кто доверил наивной студентке проверять сложного пациента, который к тому же опаснейший Исполнитель. Попадись Осаму такой человек, он бы самостоятельно проследил, чтобы подобный не сбежал. Однако сейчас он доволен тем, что его оставили без присмотра.       Наконец, Дазай находит плеер там, куда сам его и спрятал от Акутагавы, и надевает наушники. Осаму даже не уверен, что сможет говорить хотя бы так, чтобы его было слышно на записи. Последние слова — это волнительно, пусть их никто и не услышит. Собравшись с духом, Дазай начинает говорить. Пусть голос очень хриплый от волнения, но Осаму не будет перезаписывать, потому что притворяться холодным уже бессмысленно. Понимаю, уже некому оставлять это сообщение, но у написанной истории должен быть эпилог. Барахольщик, которому попадется в руки этот плеер, явно хочет услышать концовку, пусть и не от главной героини. Третье ноября, говорит Дазай Осаму. Чуя Накахара совершила самоубийство. Я хочу сказать, что правда любил ее, и мне так жаль, так хочется ее вернуть, что не передать словами. Я понял только сейчас, что мы были счастливы, иногда.       Тишина. Дазай молчит несколько секунд, не в силах продолжать. Не ценил, не заботился, не показывал, как сильно хочу всегда быть рядом. Проклятый я, со всем моим лицемерием и жестокостью по отношению к ней. А надо было просто показать прямо, а не строить из себя… Ха-ха, да я обольщаюсь! … быть тварью. Честно говоря, выход вижу только в самоубийстве после всего произошедшего, жить просто не в состоянии. Вибрация телефона отвлекает от записи. Кто звонит ему в такой поздний час? Дазай берёт в руки телефон и видит на экране звонок от Мори. Неизвестно, что ему ещё нужно от полумёртвого подчинённого. Может быть, догадался, что тот не спит? Как бы то ни было, Осаму отвечает на звонок.       — Слушай, Дазай, я не знаю, как, но Накахара сейчас жива и крушит лес где-то возле аэропорта, — говорит Огай, а на фоне слышится грохот. — если она разрушит его, у нас всех будут огромные проблемы. Либо её остановишь ты, либо уже мы.       — Понял, — коротко отвечает Осаму. Сердце бешено колотится. В один момент все переворачивается с ног на голову так быстро, что невозможно сообразить. Один вопрос: как? — Скоро буду.       Парой движений он освобождает руки и говорит уже в диктофон: Прости меня, пожалуйста. Обещаю, ты скоро вернёшься и услышишь это сама.       Конец записи. Плеер остается на кровати, Дазай ставит ноги в тапки и вырывается в коридор и бежит в сторону ближайшей лестницы. Он не знает, какого чёрта происходит, и какого чёрта происходило последние несколько дней, но если он не успеет, его Чую убьют как угрозу для Портовой Мафии.       Ритмичная дробь по ступенькам, испуганная медсестра, задний вход, холод, свет фонарей слепит глаза первые несколько секунд, быстрый бег, сбивчивое дыхание, и, наконец, машина.       Дазай никогда не благодарил тех, кто придумал расположить госпиталь поближе к Главному штабу, как в тот момент, когда взял служебную машину, ключи от которой были на администрации.       Тёмная прямая трасса, множество лишних мыслей лезут в голову. Множество дурацких поступков, после которых он виноват.

— А ну перестань! — крикнула она, убирая его руку со своей груди. В свете фонарей, мимо которых проезжало такси, щёки Чуи выглядели ещё более красными, чем были на самом деле. — А если нет? — он посмотрел с насмешкой. — Тогда иди нахер! — сказала Накахара скорее с обидой, чем со злостью, отвернулась к окну и, притянув в себе колени, принялась их разглядывать.

      Следовало быть сдержанней, наблюдательней, знать, что если ему позволено всё, то это ещё не значит, что он имеет право делать что-то во зло, надо было следить за её интонацией, движениями, взглядами, напрячься, чтобы услышать тихие всхлипы, заглушаемые руками и шумом мотора.

— Ты где шлялся три дня? — девушка появилась на пороге бара, промокшая и злая. — Это моё дело, — ответил он так лениво, что Ода и Анго, сидевшие рядом, синхронно повернулись к другу как бы спрашивая, соображает ли он, что вообще делает. — Мог бы хотя бы позвонить, — она подошла ближе, он тоже встал, и напарники уже сверлили друг друга взглядами, стоя на расстоянии полуметра друг от друга. — Или твоя любовница не любит, когда ты разговариваешь с другими девушками? — Очень смешно, — он определённо пьян, раз расплылся в улыбке, когда этого делать не стоит, — а ты без меня не… Раздался звонкий шлепок, и Накахара быстрым шагом вышла обратно на улицу, оставив Дазая с красным пятном в форме ладони на щеке. Он поднёс руку к больному месту и всё ещё не мог прийти в себя, поэтому не совсем расслышал усталый комментарий Одасаку: «Ну ты даёшь».

      Не позорить её перед друзьями, иногда звонить, помогать почаще, извиняться хотя бы — ничего сложного. На самом деле, осчастливить Чую было проще некуда — она мало видела в своей короткой жизни, с её божества сняли печать, когда Накахара была подростком, поэтому удивлялась снегу, закатам, городским видам, животным в зоопарке, фильмам в кино. Она умело скрывала свою детскую радость, понимая, что испортит свою репутацию, если не будет вести себя, как взрослая.       Ещё в километре до аэропорта Дазай слышит грохот. Вот она — Порча. Осаму сильнее нажимает на педаль газа, прокручивая в голове одно: «Успеть, успеть». Вдруг он не слышит совсем ничего, кроме ветра и шума мотора. Это заставляет забить на все правила дорожного движения и разогнаться на сто пятьдесят километров в час. Вот и пустырь.       Увидев посреди кратера маленькую фигурку, окружённую красным свечением, Дазай давит что есть силы на левую педаль, после чего бросается к Накахаре. После десяти секунд бега, показавшегося Дазаю вечностью, он хватает Чую за руку, после чего их окружают привычные светло-голубые вспышки. Девушка падает на руки Осаму без сознания, и парень только тогда замечает, что у неё всё лицо и руки в крови, после чего тот потерянно крутит головой и замечает направляющийся к ним отряд. Исполнитель передаёт напарницу подчинённым, потому что уверен, что Мори позаботился об оказании первой помощи.       Дазай ищет Огая, чтобы отчитаться и заодно выяснить, где теперь будет Накахара. Оказалось, что они будут в одном госпитале. Только попрощавшись с Боссом, Осаму замечает, что все вокруг в куртках, а Дазай где-то на бегу потерял тапки, его некогда белые штаны в грязи — что логично, если учесть, что на пустыре травы и в помине после Порчи не было, — пальцев на руках и ногах он вовсе не чувствует, а с неба, кстати говоря, падает снег.       Дазай, еле перебирая ногами, добирается до машины, садится и куда медленней, чем туда, добирается обратно. Он ставит машину на парковке возле госпиталя.       Когда Дазай предстаёт перед регистрацией в пижаме и тапочках и со снегом в волосах, его берут под руки и ведут в душ, попутно ругая за побег. Он не сопротивляется и только настойчиво спрашивает: «Где девушка, которую недавно доставила скорая?». Медсестра считает это бредом сумасшедшего ровно до того момента, когда сообщает врачу о неадекватном юноше, и узнает, что больной бежал спасать её, и тогда сестра, спешно извиняясь, говорит, что девушка в реанимации, и её жизни ничего не угрожает.       Дазаю не разрешают навещать Накахару ещё неделю, сначала потому что в реанимацию закрыт доступ посетителям, а потом из-за того, что Осаму успел простудиться, бегая по улице в пижаме, а у пациентки и так слабый иммунитет. Дазай не возражает, ибо здоровье превыше всего, да и возможности возражать не представляется: ему дают все нужные лекарства, не принимая отказа. По закону подлости к нему поставили ту же медсестру, которой, судя по её вечной настороженности и подавленности, сильно попало за то, что она дала ему поблажку в вечер побега.       Дазай извинялся за свою ложь несколько раз, но сестра то ли слишком стеснительна и смущается, то ли скептически относится к наличию совести у проблемного юноши.       Акутагава часто навещает Исполнителей и передает бумаги, которые надо заполнять. Дазай просит передать Чуе плеер, к чему Рюноскэ относится с подозрением, но всё же соглашается побыть посредником. Осаму берёт на себя всю работу. На бумагах нужна подпись одной из пяти глав, нет разницы, чья.       Так и проводит Двойной Черный неделю: каждый ждёт, пока встреча станет возможной, и занимается своими делами. Дазай одновременно ждёт и боится дня встречи. Он пока не знает, где Чуя была, но отчётливо видел трупы на пустыре, значит, это и были похитители. Осаму прикончил бы их всех, но они и так наказаны.       Сложно поверить в то, что она жива, после того, как Дазай за пять дней осознал, что он совершенно один. Он бы и не поверил, если бы не держал ей на руках, не чувствовал тепло ее тела. Как бы то ни было, остаётся только смиренно ждать. Шестое ноября. По словам Рюноскэ, я в госпитале уже три дня. В сознании приблизительно полтора часа.  Аку только что вышел, рассказал мне, где меня нашли, как меня остановил Дазай, и принёс мои книги и плеер. Он предупредил, что плеер ему передал Дазай. Я переслушала всё, и нашла его запись. Пора бы рассказать, что произошло, а то меня, оказывается, уже похоронили. Это было похищение. Этим людям была нужна моя сила, и они заперли меня в камере в каком-то подвале. Стены и потолок были настолько прочными, что я не смогла их сломать. Не знаю, сколько прошло времени, но я не отчаивались, потому что думала, что меня найдут и спасут. Но меня не спасли. Поняв, что я долго не протяну, я решила рискнуть всем и использовать Порчу. А дальше больница. Что про «труп»? У них есть эспер, создающий реалистичные куклы по фотографиям. Вот и всё. Кажется, я начинаю надеяться на встречу с Дазаем. Может быть, он изменился. Хотя вряд ли.       Дазай с нетерпением и боязнью ждал неделю, чтобы увидеть, наконец, Чую, а врач, заметив покрасневшее горло Осаму, запрещает ему приходить к девушке.       Парень решает, что это уже беспредел, и он уже совершенно нормальный, и идет к Накахаре во время часа отдыха, когда почти никого не трогают. От Акутагавы он знает, что до нужной палаты надо пройти три двери направо по коридору, и без проблем преодолевает это расстояние.       Осаму останавливается только напротив двери, потому что понимает, что не знает, что будет говорить. Он стоит несколько секунд с рукой, занесённый для стука, но медлить сейчас нельзя, и он максимально тихо приоткрывает дверь и заходит в комнату.       Чуя не замечает его и продолжает чтение, положив книгу на согнутые колени. Не притворяется, а на самом деле не слышит. Ее брови забавно чуть сведены, глаза бегают по строчкам. Видно, что Накахара истощена. Волосы она для удобства обрезала так, чтобы они еле доставали до плеч. Сердце Дазая бешено колотится, когда он понимает, что даже если сможет подойти, то слова из себя не выдавит.       Но если он продолжит стоять, Чуя заметит его, поэтому он подходит, встаёт на колени рядом с кроватью, и обнимает девушку крепко, не находя, а себе сил посмотреть в глаза. Гроза всей Йокогамы, Дьявол — а не может банально извиниться.       Он чувствует, как Чуя вздрагивает и слышит, как книга падает на кровать.       — Прости меня. За всё, — тихо говорит Дазай. Он признает, что не заслуживает прощения, но Осаму не может связать и пары слов, сказанное — его максимум.       Дазай уже ждёт пощёчины, потому что Накахара молчит и никак не отвечает на объятия уже как несколько секунд.       — Ты где так головой ударился, а? — спрашивает она чуть дрожащим голосом.       Вдруг Чуя опускается рядом с ним на пол и отвечает на объятия, утыкается носом в грудь парня и только тихо всхлипывает и дрожит.       Она не хочет больше расставаться.