Предубеждения и Гарри

Пуффендуй

Утро началось не с сигареты. Утро началось не с кошмара. Утро началось не с черного кофе с тремя ложками сахара и молоком. Оно началось… Длинные красные волосы, намотанные на кулак. Острые ключицы, изогнутые, тонкие — все в веснушках. Запрокинутое раскрасневшееся лицо — и глаза. Огромные карие глаза. Кипящий шоколад. Поясницу прошибло острым наслаждением и я открыл глаза, рывком выходя из сна. Поерзал на постели, смял итак встрепанные волосы в кулаках и перевернулся на спину. В окошке едва посветлевшее небо наливалось голубизной, оттаивало и готовилось пролить на замок то ли дождь, то ли мелкую снежную морось. — Пиздец, — мой хриплый со сна голос прозвучал неестественно в зеленом мраке комнаты, но я не могу с собой согласиться — это действительно жесть. Уизли поселилась не только в моих мыслях — она в голове, дальше, чем я мог подумать. Во снах. И это очень плохо. Ну понравилась! Ну и что?! Из-за этого теперь надо загоняться?! Я зло срываю с себя полотенце, наспех вытираюсь им и напяливаю на еще мокрое тело белую шелковую рубашку и брюки. Как еще ткань выдержала напор? В зеркале волосы топорщатся как мохнатая жопа гиппогрифа, но мне срать. Запрыгиваю в школьные туфли, хватаю со столика зеленый галстук, черную сумку и выхожу из комнаты. И сразу же налетаю на Драко. Вскидываю руку в защитном жесте и слегка толкаю его назад, сам отступаю по инерции к стене. — Вот черт! — Драко хотел было сунуть руку в волосы, но останавливается — я уже понимаю почему. Весь вычищенный, вылизанный до последнего миллиметра, он светится чистотой и свежестью. Неизменная черная рубашка, черные же брюки и туфли и белые волосы — не растрепанные, а собранные в стильную прическу — ее-то он и хотел по привычке растрепать. Я громко фыркаю. — Цирк уехал, ты опоздал, — я обхожу его по дуге и не торопясь иду по коридору. Драко спешит за мной — он весь вспыхнул, как спичка. — Я тебе, что, клоун? — вскипает он. — Нет, ты влюбленный идиот, — парирую и слегка оглядываюсь назад, только затем, чтобы увидеть этот убийственный взгляд. Драко умеет смотреть так — как кусок камня, как ледяные иглы. Сразу чувствуешь себя если не дерьмом, то уж точно расчленителем котят. Он молчит и отводит взгляд. Я тяжело сглатываю — ну же, ну же! Скажи, что я дебил и дурак, скажи, что не правда! Малфой молчит. Я достаю сигареты, сую их обратно в карман. И со всей дури бью кулаком мраморную стену на повороте.  — Блять! — кожа на костяшках раскрывается, как гребаные розы, кровь набухает каплями и стекает по пальцам. — И что это было? — Драко, кинувшийся было ко мне, застывает и сует руки в карманы. Но голову не опускает — так и пялится на меня с вызовом в прозрачных глазах, поджимает губы. — А то и было, Малфой! То и было! — ору я и тут же снижаю голос. Это так тупо, так тупо… — Влюбился он! И что мне делать с тобой? Ходить и подтирать сопли?! — я несу откровенную чушь. Мне хочется сказать совсем другое. Что-то вроде — «Идиот, Уизли моя!»; «Кретин, какое нахрен влюбился? Она моя!» или «Влюбился? В Джинни Уизли? Но это я в нее…!» Влюбился…? Мерлиновы яйца. Вместо этого изо рта выливается всякий бред. — У нас план! У нас есть дело! И ты меня кинешь?! Ради… этой?! На счастье, Драко предпочитает иную тактику. Это он в нашем дуэте — изворотливый хитрец и дипломат. — Это ничего не меняет. Я с ней встречаться не собираюсь, — небрежно кидает он и щелкает зажигалкой, щурит глаза сквозь дым и смотрит на меня. Врет. Я вижу. Но стискиваю зубы — от своих слов он не отойдет. Никогда. Медленно выдыхаю. Улыбаюсь ему.  — Да трахайся с кем хочешь, — горло каменеет от этих слов. — Главное меня не кидай и все будет замечательно. Хлопаю его по плечу и достаю палочку. Останавливаю кровь, сращиваю кожу — у меня есть возможность отвернуться от него и мое нутро это чует — лицо тут же искривляет гримаса боли и безысходности — боли не физической; мне плохо при одной лишь мысли. …Карие глаза — смотрят не на меня — на него. Красные волосы в кулаке — и пальцы не мои, совсем не мои — белые, с двумя серебряными перстнями… Приплыли. — Замечательно, — тянет Драко. Так знакомо и по-родному длинно. Большой зал распахивает двери перед двумя героями.

***

Иногда мне сложно на чем-то сосредоточиться. Мысли уплывают куда-то далеко, никак не желая принимать нужную мне форму. Сейчас так же. Я смотрю на черную воду озера и думаю — думаю обо всем и ни о чем одновременно. Прикрыв глаза, я вижу все — плетеный плед с дырками, он — на полу вонючего чулана; перекошенное лицо тетки — «Отродье! Как только эта земля тебя носит? Но ничего, твои драгоценные родители-фрики уже сдохли! Скоро и ты подохнешь, как собака!» — на лицо брызжут капельки слюны — «На! Пожри что ли… Не пропадать же добру!». Миска с необглоданными костями и куском хлеба падает на пол, все содержимое летит туда же — когда дверь захлопывается, я быстро становлюсь на карачки, хватаю самую большую кость с кусочком мяса и вгрызаюсь в него зубами… Никогда больше. Никогда больше такого не будет. Мои тарелки всегда полны еды. Они всегда вымыты, красивы и стоят не просто на столе — на дорогущих скатертях из кожи каких-нибудь зверей. И так будет всегда. Я открываю глаза и вглядываюсь в краснеющее солнце за горизонтом. Громкий хохот отвлекает меня — он откуда-то слева — женский, задорный, солнечный… Я слегка сползаю по траве вниз, за земляной выступ — так меня совсем не видно — я прислушиваюсь. Ждать пришлось не долго — девочки выбегают на первый весенний солнцепек как мелкий дождик — все сразу, скопом. Визжат, захлестывая голыми ногами свет, — повсюду волосы, локти и колени — я окончательно расслабляюсь и откидываюсь назад, верчу в руках зажигалку — благо ветер дует в другую сторону и дым уносится прочь мгновенно. Все гриффиндорки — я сразу понял. А вот это уже интересно. Среди пестрой оравы старательно высматриваю только одного человека — сердце подпрыгивает в груди при виде красно-рыжих кудрей. Обычно темные, как самый порочный грех, сегодня они отливают на солнце насыщенным карминным цветом — ни дать ни взять, алая кровь из самой глубокой артерии… — Эй! Псс-с! Я резко разворачиваюсь и чуть было не скатываюсь вниз, соскользнув с мокрой травы. Из-за гигантского валуна, едва ли не зарываясь носами в землю, ползут парни. Все — слизеринцы. Адам, Винс, Даррел — светловолосые тройняшки из благородного чистокровного дома Шафиков; за их макушками я разглядываю облепивших земляной вал еще несколько знакомых ухмыляющихся рож — Фестер Селвин с ближайшими припевалами — такими же безбашенными, как и я, дружками — Хьюго и Эзрой; за их спинами молчаливый, всегда бледный и нервный Ярвуд Вишневски теребит пальцами кудрявую черную прядь волос над ухом. Адам — здоровый увалень, на удивление грациозный и легкий для своей комплекции атлета, присвистывает и округляет глаза — мы все оборачиваемся и глядим — девушки на берегу не скрываясь или думая, что их никто не увидит, сбрасывают на траву мантии, туфли, расстегивают скучные школьные рубашки… Они собрались купаться? В холодной озерной воде? Сумасшедшие!  — Ухх… Какие! — сдавленно шепчет Хью и пихает в бок застывшего Эзру, — Та, что с красными волосами, пока еще одетая, — он ухмыляется во весь рот, похотливо, — моя… Что? С красными волосами? Я бросаю взгляд на резвящихся девчонок — с красными здесь только одна… — Уизли? — мне плохо дышать. Кажется, я весь синего или серого цвета от сковавшей меня ярости, — Тронь только пальцем — я руку с плеча вырву, — говорю спокойно и размеренно. Поворачиваюсь к остальным парням — они слегка ошеломлены — и перевожу разговор в другое русло: — Любую тронете и Макгонагалл на вас живого места не оставит. У нее сейчас весеннее обострение… — Кошачий недо… — ржет Фестер и отплевывается от заглушившей слова ладони Даррела.  — Так мы же ничего делать не будем! — Винс облизывает губы и подмигивает мне и братьям большим вороньим глазом. — Так, напугаем малышек слегка, как обычно! Правда, парни? Ну же, Поттер! Я сдаюсь. Ничего плохого в этом нет. Я и сам не раз занимался такой хренью — «охотой», как называли это мы, слизеринцы. Не причиняли вреда, просто задирали девчонок, развлекались с этими дерзкими искорками и уходили, получив от особо доступных или просто желающих свою порцию удовольствия. Иногда поцелуями не заканчивалось. Но свой Огонек я защитить смогу. Только для начала разожгу ее, распалю и оставлю плавиться в собственном пламени. Долой сомнение — мы выпрыгиваем из-за валуна все разом. Молодые животные. Девочки начинают озираться — одна за другой, как домино. Кто-то из них уже в воде, кто-то еще на берегу — все они разом подхватываются и застывают. Некоторые хватают с травы мантии и кутаются в них — не кричат, не истерят — глаза распахнуты в удивлении, сощурены в подозрении или от избытка солнечного света — мы идем, скрытые его тенью. Узнавание выливается волной. — Что вам здесь нужно?  — Мальчики! Вот так сюрприз! — Кажется, Слизерин сюда не звали. — Змеи!  — Это же Поттер? Последнее — совсем тихонько. Я скалюсь широко и радостно.  — Что делают такие красавицы у холодного озера? — ласково молвит Даррел, по оба плеча от него — Адам и Винсент. Одинаковые. Травяные глаза девушки напротив — кажется, ее зовут Ханна, — прыскают весельем. — Мы с подругами поспорили, — она кидает взгляд за плечо, где так же улыбаются другие девушки, — на галлеоны, кто сможет выдержать по колено в воде не меньше двух минут.  — Всего-то двух? — тянет Фестер и внезапно с воинственным гиканьем срывается с места. Вылетает в озеро, как пушечное ядро, — разбрызгивает ледяные брызги и выныривает, мокрая рубашка облепляет его, как вторая кожа.  — Дурак! Кто ж в обуви прыгает-то? — радостно вопят Хьюго и Эзра наперебой, скидывают ботинки и устремляются к воде. Волна от двух тел летит прямо на девчонок и они тонко визжат, смеются, заливаются хохотом и дрожью. Джинни молчит, комкая в ладонях рукава школьной блузки. Глаза недобро полыхают темным огнем. Ей — не нравится все это.  — Вот же кретины! — запрокинув голову к небу, стонет Адам. — Какая обувь? Купаются без одежды! Так? — яростное веселье и что-то еще — масляное предвкушение — светится в его черных глазах, обращенных на братьев.  — О да! Все трое — Винс, Адам и Даррел — скидывают с себя рубашки — по толпе девушек — слаженный писк, вздох, полустон, полукрик — еще бы. За рубашками в траву летят брюки, обувь, галстуки — хорошо хоть белье оставили, выпендрежники. Черное озеро поглощает их.  — Ну же, девчонки! Идите к нам! Водичка — в самый раз! — Фестер размахивает руками, его губы уже синие, но улыбка не сходит с лица.  — Холодно же! — звучит с берега.  — И то правда! Адам вскидывает палочку — в трусах спрятал что ли? — вода на мгновение бурлит, а затем успокаивается — пар поднимается от вздыбленной водяной поверхности. — А теперь? — он улыбается и фыркает, отплевываясь и тряся головой. Переглянувшись, девушки решаются — Черное озеро оглашает звук борьбы, плеска, визга, шума и мужского гогота. Джинни не двигается, как и еще несколько девушек — вот только они испуганы и нерешительны, а она зла. Или просто недовольна — я не хочу в этом разбираться. Подхожу ближе и тут же понимаю — какая ирония — мне как раз-таки очень любопытно, что за эмоция плещется на дне ее глаз. Отвращение? Стягиваю белую рубашку, сминаю ее в комок и бросаю на землю — нет, не отвращение. Дрожь. Джинни не отводит глаза, не сжимает презрительно губы, не выгибает бровь, ничего — лишь тонкие ноздри вздрагивают, как крылья бабочки, всего на одно мгновение. Она складывает руки на груди — очень медленно. За рубашкой ничего не видно, она застегнута наглухо — но я могу представить, как она выглядит в белье. А лучше без него… Голая, опутанная огненными волосами. Скулы обжигает изнутри — я чертов вулкан. — Уизли, — просто бросаю это в воздух. — Ханжа пришла посмотреть на водичку? Кажется, монашки ушли в другом направлении… — тихушницы за спиной Джинни нервно хихикают. Как так? За одно мое слово предают свою принцессу? Или же… ты просто слишком правильная, Огонек? Пришлась не по вкусу более раскрепощенным подружкам? — …можешь надеть мантию обратно. Замерзнешь еще на берегу, спор итак проиграла, к чему строить из себя невесть что? — я забавляюсь. Повышаю голос. Карие глаза чернеют — она вся странная, красивая; маленький носик, маленький рот, округлый подбородок и чуть раскосые глаза — ресницы длинные и касаются кожи под низко посаженными тонкими бровями. Смотрит исподлобья почти всегда — как маленький взбешенный низзл. Вот только эти твари ужасно корявые и кривые, а Джинни Уизли — прекрасна.  — Я от спора не отступлю. Тебя просто увидела — и блевать захотелось, — острый язычок. Какой же острый у нее язык. — Вроде прошло, но ты тут… опять засветился, — морщится и наконец опускает руки, пожимает плечами. Вот значит как. Засветился. По глазам различаю — ей нравится, то, что она видит и это не самовлюбленность — у меня охуенное тело. Слышу, как возня в воде прекращается, все смотрят на нас, все слушают нас.  — Я-то засветился… А тебе слабо?  — Она не станет! — кричит из воды Ханна и заливается смехом — Даррел щекочет ее под водой. Джинни бледнеет.  — Конечно, не станет, — уже тише произношу я, подхожу еще ближе. Хочу, чтобы она отступила, признала поражение. Тогда никто не увидит ее без одежды, никто… Кроме меня. — Пошел в жопу, — яростно цедит она. Не отступает — придвигается еще ближе, быстро расстегивает ряд пуговиц и разводит в стороны края блузки. Будто кто-то ударил под дых — у нее черное белье. Полукружевное, полу-хрен-знает-какое. Мне срать на него — вижу только… все — округлую маленькую грудь, выступающие ребра, ямку пупка и огромную, длинную вязь черной татуировки прямо под сердцем. И кожа — солнечная, ровная, гладкая, сладкая… Я переоценил свои способности. Не могу больше держать каменную рожу — стояк грозит раскрыть меня. А она будто не замечает этого — отбрасывает белую ткань с торону, снимает туфли, гольфы… Глядя мне в глаза. Она краснеет, но не отступает. Собравшись с духом, сдергивает с бедер юбку и останавливается на мгновение. Ребята в озере оглушительно свистят и улюлюкают. Ублюдки. Джинни просто разворачивается и легко подбегает к воде — я же вижу только ее тонкие, ничего не скрывающие черные трусики… Вот это жесть. Вот это… блять. Ну и кто еще кого поимел?!

***

Дальше произошло безумие. Мы уже возвращаемся в замок, когда Джинни, идущая позади всех, спотыкается на ровном месте. Чуть не падает, но я — доблестный рыцарь, конечно же, — машинально подхватываю ее под руку… За талию, за узкие бедра, грудь, тонкие руки, хрупкие пальчики, стискиваю в ладонях эту ее умопомрачительную маленькую задницу… Никто не слышит ее испуганного вдоха, никто не видит, как она вскидывает узкие ладошки и упирается ими мне в грудь, никто не осознает, что мы уже не идем следом за всеми — никто кроме меня. И теперь, укрытые от чужих глаз старой каменной стеной, мы творим безумие — Джинни застывает только на одно мгновение — отталкивается от меня, с трудом разлепив крышесносный поцелуй, и глядит мгновение прямо мне в глаза. Зло, непонятливо, но где-то в глубине уже разливается горячий хмель — я вижу. В следующую секунду она с размаху залепляет мне такую пощечину, что я чуть было не выпускаю ее из рук. Гнев волной поднимается внутри — я медленно поворачиваю голову обратно — вижу неверящий, рассеянный взгляд, такой же гневный и жаркий. Время схлопывается. Стягивается в воронку. Кружит в водовороте — в тот момент, когда она притягивает мою голову к себе и сама засасывает меня с такой силой, что мы сталкиваемся лбами. Плевать. Плевать, плевать, плевать… Я словно в тумане — заставляю ее скрестить ноги на моей пояснице, подхватываю ее всю — она такая маленькая, прижимаю к стене — прямо сейчас меня разорвет на сверхновые. Ее руки везде, узкие холодные ладошки — на шее, лохматят волосы, скребут ткань на спине, полосуют ноготками кожу предплечий — мне жарко, ужасно жарко. Маленькие сладкие губы — я вожу сжатыми губами по всему ее лицу — веки, щеки, лоб, с силой засасываю кожу на подбородке, на шее, рывком обнажаю ключицу, поднимаю ее руками еще выше… Ниже, ниже опускаюсь сам — рывком стаскиваю вниз чашечки белья — мой пир только начинается. Джинни стонет, не стесняется, только отчаянно хватается за мои плечи, так, будто я ее последняя опора в жизни. Ее глаза закрыты — она жмурится, часто дышит, извивается, то прижимаясь ко мне всем телом, то касаясь острыми лопатками шершавой стены, царапает стены, пытаясь удержаться на грани этого безумия — я не даю ей даже шанса. Ее ноги на моих плечах. И юбка скатана в жгут где-то на талии. — Открой глаза, маленькая. Посмотри на меня! Губы, пальцы, язык, зубы, горячее опаляющее дыхание — она не выдерживает — и взрывается. Как чертов вулкан, извергает потоки огня, лавы — стонов, криков, задерживает дыхание и замирает, только бедра двигаются в известном им ритме. Она прекрасна. В ту же секунду — когда Джинни вновь легко крутит бедрами и мои зубы сводит от дикого желания — над нашими головами, прямо над огромным каменным сводом раздается ужасный крик — небо сбрасывает на камни совсем рядом с нами бездыханное тело.

***

Я не могу дышать. У меня просто не получается. Весь изъеденный изнутри дичайшим желанием и чем-то, похожим на страх, одновременно, я бегу в кабинет директора. Профессор Снейп встречает меня тяжелым черным взглядом, но я не останавливаюсь. Прохожу прямо к столу и ляпаю по нему ладонями с такой силой, что люди в портретах испуганно вскидываются, начинают кричать и метаться. Успокоенные одним движением руки Снейпа, они замолкают. На меня пялится Финеас Блэк, сверкает глазищами из клубящейся тьмы за своими черными рамками — я бросаю косой взгляд на портрет Дамблдора, но он как всегда обездвижен, безмолвствует. Седая борода, сложенные в лодку корявые старческие руки, очки-половинки. Сердце сжимается.  — Что там происходит?! Профессор поднимает на меня глаза. Они — полны не равнодушия, не злости, не презрения — полны сожалением. Он точно знает все. Я вижу это в его черной душе. … Толпы учеников с желтыми галстуками. Выгнутые под неестественным углом ноги и руки парнишки на камнях двора. Громкий, разрывающий барабанные перепонки крик — ледяной ужас, неверие и тупое отчаяние. Боль, боль, боль — девушка с длинными русыми волосами падает на колени перед юным пуффендуйцем. Она — вся в крови и желтый галстук окрашивается в темно-коричневый. Красноватый пряный. Багровая заря… — Я не буду комментировать данное событие в присутствии ученика, мистер Поттер. Вот и все.  — Не будете? Не будете?! — я даже застываю на мгновение. — Вас не волнует, кто это сделал? Зачем? — С каких пор вас, мистер Поттер, заботит судьба учеников Хогвартса? — с его губ сочится яд. — С тех самых, с которых в делах Хогвартса могут быть замешаны ученики Слизерина, — шиплю в ответ. Финеас на потрете улыбается мне одобрительно, глаза его загораются, как маленькие алчные огоньки. Жаждущий жестокости, противоестественного сохранения чистой крови. — Не волнуйтесь, — чуть погодя бросает Снейп. Отходит к окну, складывает руки на груди, запахивая мантию поглубже, и оборачивается ко мне ровно на один косой взгляд вороньего глаза. — Расправа пришла от его же друзей. Учеников Пуффендуя.

***

Ночью все приходит. Вопрос — ответ, вопрос — ответ, ответ, вопрос, вопрос, ответ, ответ, ответ… Замолчи! ЗАТКНИСЬ!..  — …Закрой рот! Не смей открывать свой рот, вшивый щенок! — Понизь тон, он чистокровный… — Плевать я хотел! Хозяин сказал выяснить, где его родители! Круцио! Красная вспышка не ослепляет меня. Ее попросту нет. Тело скручивает в таком приступе, что сердце на миг останавливается. Я кричу — не я — парень-пуффендуец. Разрывается на куски, выворачивается на стуле — связанный, склеенный, стянутый невообразимой болью. Не выдам, не выдам, не выдам! Никогда! — Он бесполезен! Мурыжим его уже час и ни в какую!  — Убьем его… — свист рассекаемого палочкой воздуха. — Идиот! Хозяин уничтожит нас! Он запретил убивать мальца под страхом казни! Может, сотрем ему память? — А ты умеешь? Молчание.  — Лучше отрежем ему язык! Жуткий гогот. И никакого света. Холодные руки на лице, сжимают подбородок. Пальцы во рту. Жуткий смех.  — Держи его! — Сектумсемпра! Я вскакиваю на постели. Снова. Это не просто сон. Мне срочно нужно узнать все о том парне. Спускаюсь в гостиную и вижу Драко. Он сидит на диванчике с видом графа — не меньше. Возле него ужом вьется Паркинсон. Сегодня в ее темной брови сверкает колечко пирсинга, черное каре тщательно уложено и блестит в свете утреннего солнца. Оно — тусклое, как и все вокруг. Завидев меня, Малфой поднимается, меряя Паркинсон нечитаемым взглядом, и послушно идем следом за мной. Мы молчим по дороге, до тех пор, пока очередной приступ тошноты не накрывает меня с головой. Я пытаюсь не сдохнуть, пока Малфой палочкой убирает мою блевотину с мраморного пола. Даже не морщится. Протягивает руку и вздергивает меня вверх, глядит своими страшными глазами как-то даже участливо. Я тушуюсь.  — Опять, — молвлю тихо, едва уловимо. — Мне нужно знать все про того парня из Пуффендуя. С ним что-то не чисто. Драко поднимает брови вверх. Я его понимаю. Моя просьба странна — если не сказать глупая — с момента происшествия прошло почти два месяца. За это время я ни разу специально не обратил внимание на ситуацию в Хогвартсе, в конце концов, там не был замешан мой факультет. Закрывал глаза на очевидное — как все шугаются ученика в мантии с желтым галстуком. Его глаза — пронзительно синие, даже не голубые; волосы кудрявые и очень-очень светлые, из-за чего он напоминает ангела со старинных картин — те же ямочки и аристократичные черты лица. Но он не улыбается. Не поднимает глаза. Не говорит. Лицо пересекают три кривых шрама — поперек лба, один наискось раскроил кожу брови и века правого глаза, другой чуть ниже, затрагивает губы и острый подбородок. Я слышал шепот — непрерывный шепот за его спиной — я бы никогда не стал терпеть этот дурацкий, детский стеб. Но он не может… — У него нет языка, — Драко молчит, смотрит внимательно, ожидая мою реакцию. — Знаю, — я выдыхаю и сжимаю губы, тянусь рукой ко лбу. Шрам горит, будто высеченный накаленным прутом. — Видел… Констатация факта. — Два не очень умных Пожирателя посчитали, что без языка парень не сможет ничего рассказать, выбросили его, всего окровавленного и без сознания у самого барьера. Филч заметил его на утреннем обходе с Хагридом. Маркус Мэддок, 6 курс. Из письма, которое Маркус успел написать Дамблдору стало известно, что его родители — шпионы, почти Пожиратели, убившие неких полукровок где-то за пределами Англии, но в последний момент отрекшиеся от Темного лорда. Они сбежали, оставили единственного сына на растерзание Пожирателям. Все это, кстати произошло за один день. Тебя как раз не было нигде, — Драко озадаченно нахмурился. — Где ты… — Были дела, — я нетерпеливо отмахиваюсь от него и от мысли о Джинни. Огонек. Прячущийся Огонек. — И что дальше…?  — Все просто. Те, кого убили родители Мэддока, были братом и сестрой ученика Пуффендуя, по совместительству лучшего друга Маркуса… Малфой замолчал. Я выдохнул дым через ноздри, как дракон. Дерьмо.  — Лучший друг подговорил сокурсников отомстить Маркусу. Они-то и столкнули Маркуса с мостика, якобы случайно. Мне больше не нужно слушать, да я и не могу. Сознание заволакивает дымка и успеваю схватить друга за руку.  — Не дай упасть… ...Проваливаюсь в темноту. Я — не я. У меня нет языка. Только множество шрамов на ладонях. Все — в форме полумесяцев. С удивлением обнаруживаю слезы на щеках — они мокрые, кожу холодит легкий ветер из распахнутого окна — Маркус, я уже понял это — плачет. Не кривиться, не рыдает — просто слезы катятся из глаз безостановочно. Девушка с прямыми русыми волосами — та самая, стоит на коленях рядом со мной, обнимает за плечи и держит руку, крепко — нежно, невыносимо нежно. — Все будет хорошо, Марки, — ее голос спокоен, но дрожит лишь слегка. Едва-едва. — Ты — не твои родители. И ты не должен никому ничего доказывать. Слышишь? Она берет мое лицо — лицо Маркуса в ладони заглядывает ему прямо в глаза. У нее они — светло-зеленые, яркие и черные ресницы слиплись от тихих слез. — Нам никто не нужен! Только мы! Ты невероятный, удивительный… Мои губы разлепляются — Маркус хочет что-то сказать. Слов нет — они просто не могут вырваться из покалеченного рта. Но все же…  — Ты хочешь что-то сказать? Марки? — …Я… тебя… Очень глухо, сковеркано, но глаза девушки расширяются и замирают. Все краски сходят с ее лица.  — … люблю. Маркус улыбается... В гостиную Малфой уже заносит меня. Мои ноги просто не двигаются. Я чувствую себя счастливым. Черт, я не знаю почему. То ли меня тронула история Маркуса, то ли я просто идиот. Я почти добрался до кресла, когда камин внезапно вспыхивает зеленым костром. Огонь выплевывает одну бумажку. Я ловлю ее и что-то острое заставляет меня согнуться пополам. Я хватаюсь рукой за каминную полку и комкаю бумажку в ладони. Рычу в воздух. Этого не может быть. Ублюдки. На бумажке — парень с синим глазами и светлыми кудрями, ни дать ни взять ангел с картин — ямочки на щеках, милая улыбка. Это он — Маркус Мэддок.