Редкие ночи теней
12 января 2020 г., 15:46
«Мне снилась лилия, а с нею был паук Он сети плел, закрыв бутон от света…»²³
«В ночи — уют». «В редкие ночи мёбу собираются в своих покоях и, прячась за церемониальной ширмой, играют в театр теней. Тусклая свеча освещает бумажные стены, длинные тени живут своей жизнью в причудливых формах. Тонкие пальцы складываются в бабочку… лисицу… паука. В тот раз была такая ночь. Одинокая свеча танцевала на фителе, а вокруг нее четыре мёбу прятались от целого мира. Две мёбу разыгрывали сцену из какого-нибудь стиха, известного каждой образованной девушке при дворе, или легенды, а две другие угадывали и тут же цитировали строки на память. Вы уже, верно, догадались, этими бессонными мёбу в ночи были я, Кана, Флэр и Юкино. Последние загадали сценку из старой южной легенды, такой старой, что из бумаги она перешла в народ. Я не знала ее и уповала на ослабленную Кану, полулежавшую на моих коленях. Благо она — южанка, и с легкостью разгадала загадку. Я поддакивала ей, желая казаться сведущей, но мыслями сидела за своей церемониальной ширмой и читала письмо. Какое открыть первым? Послание с черной лентой, или то, что написали на плотной бумаге? Какое из них от Нацу? Черная лента могла значить конец для нас. Мне стало не по себе: я с трудом сидела на месте, выдумав сотню поводов отлучиться к сундуку, и каждый раз я ловила на себе внимательный взгляд Каны. Она будто знала, что я хочу сделать и всякий раз сдерживала меня взглядом, резким движением, строгим голосом. Она точно знала чего я хочу, пусть и была ослаблена недавним инцидентом. Видел бы меня господин Нацу: беззаботная веселая хохотунья в обществе подружек, он бы точно забрал свои слова о фиалках назад. Способны ли мои стихи вымолить его прощение: он наверняка разочаровался, когда я не пришла. Наверное, он ждал меня долгое время. Что если тайфун застал его врасплох? Что если Нацу получил травму из-за меня? Где-то в груди появилось необъяснимое чувство: что-то заныло, заболело так, словно мне причиняли физическую боль. Я вздрогнула. Если рис не чернеет, болит душа? Мне показалось, руки и ноги резко похолодели, а в груди продолжало жечь. Мне захотелось выскочить на веранду и бежать, бежать, искать в коридорах, галереях господина Нацу. Быть может он где-то там, в одном из четырех дворцов, быть может он ждет меня, ждет, чтобы я могла попросить свое прощение у него. Но ничего из желаемого сделать я не могла. Меня позвала Юкино — пришел мой черед загадывать сценку, и я, как ни в чем не бывало, продолжила игру. Боль мгновенно утихла и я вновь вернулась в девичьи беседы. Мы просидели до тех пор, пока свеча не погасла, и уснули до самого утра».***
«Удивительно, как бывает. Пройдет дождь по утру, и ветер взъерошит желтые листья, сорвет их с кленов момидзи и разбросает по земле. И листья поцелуют темную землю, задержут мгновение природной ласки, и слуги соберут их в кучи, да подожгут. И выйдет солнце, согреет землю и стены дворца, и несмотря на холод, захочется открыть окно и погреться в последних теплых лучах. Утром семнадцатого дня девятой луны тайфун окончательно ушел, будто не было, и вновь дворец утопал в осенней охре. И все было, как прежде. Все, кроме одного. Я пряталась за ширмой в ночной сорочке и едва дышала. Мои руки неестественно дрожали и с глаз текли слезы. Но что есть слезы? Лишь соленная вода. Говорят, так плачет душа, когда ей больно. И мне было больно — с приходом рассвета первым делом я открыла письмо с черной лентой. Слишком томительно было читать его вторым. Серая бумага промокла, чернила растянулись в черных кляксах, а я перечитывала строки вновь и вновь. Я не сразу все поняла и показала письмо другим. А позднее это подтвердил один из чиновников, случайно забредших в наши покои. И в длинных галереях, просторных покоях до сих пор слышится затяжной плач — это придворные плачут, а вместе с ними и я.«В день тайфуна императрица Эрза покинула нас…»
И мне впервые не хочется слагать стихи и принимать чиновных гостей. Мне хочется вспоминать Ее Великолепие в красках: она была подобна божеству! Это истина. Ее волосы излучали жар солнца, а кожа холодила блаженней снега. И спустя время я вспоминаю ее, наблюдая багровый закат на небе. И теперь в наших покоях суета. Несколько дней придворные дамы, чиновники и многие другие снуют туда-сюда, спрашиваясь о Кане. «Это та самая мёбу, предсказавшая гибель императрицы?» — говорят они мне. «Она слаба», — отвечаю им я. Но все они не слушают меня, пытаются прорваться снова и снова. Тогда мне приходится с грохотом задвигать сёдзи, но и это не унимает гостей. Кана не рыдает. Она бездвижно лежит на татами, накрытая простыней, иногда встает, иногда я приношу ей воды и рассказываю, кто приходил и что хотел, а она лежит, словно кукла, и чуть слышно вторит: «Императрица знала». Я всякий раз успокаиваю ее, поглаживая по волосам и лицу, а она не унимается, она вторит и просит не пускать к ней людей. А я и не пускаю их, я выпросила нескольких стражников, и теперь наши внешние покои и веранда под надежной защитой императорской охраны. Помню, в один из первых дней после известия Кану вновь посетило видение. Помню, я сидела на татами и копошилась в сундуке, когда Кана бесшумно подошла ко мне и схватила меня за руку. Ее глаза напоминали два пустых стеклышка, но взгляд был полон грусти и сочувствия. Она говорила что-то непонятное, это было похоже на мычание, а когда зрачки стали привычными, Кана промолвила: «совсем скоро все изменится, Люси. Береги себя». От ее слов — холодок по спине. Ее предсказания не точные, но всегда сбываются. «Ты, верно, шутишь», — отшучивалась я, складывая свое кимоно — подарок императрицы. Кто я такая? Дочь ослепшего чиновника я. Дочь, отданная во дворец собственными родителями. Дочь, которая не может любить никого, кроме императорской семьи. Дочь, которая полюбила другого. Вот кто я. Северянка, закованная в цепи жары и обета. Какая мне может угрожать опасность? Я молчу о тайне сердца своего. И никому не говорю, что я влюблена. И невольно вспоминаю обрывок фразы в конце чайной церемонии. «Ты будешь следующей», — говорила Ее великолепие своей сестре. Будто знала, что дзюгоя-но-цукими семьсот девяносто второго года станет последним в ее жизни. И я верила, что императрица всеми силами помогла своей сестре познакомиться со двором и двор познакомила с ней. И я счастлива, что императрица познакомила Мавис и меня. Ведь именно Мавис, хлопковая принцесса, прислала мне то самое письмо на серой бумаге с черной лентой. Она хотела, чтобы я узнала раньше других. Она хотела, чтобы я сама лично почтила память ее сестры. Так оно и получилось. Так все и было. Я молилась за душу императрицы, и верила, что та превратилась в луч солнца. И теперь всякий раз, когда солнце обнимает меня своим теплом, я верю, что это императрица спускается на землю, чтобы посмотреть на дворец. Я так и не открывала второе письмо до самого вечера. Я ненарочно забыла о Нацу, пока не увидела свиток, когда зажгли первые свечи. Я с замиранием сердца развернула его и прочитала:«Лик молодой луны виднеется сквозь небесную дымку».
Вот что было в нем. Ни подписи, ни завитушек у иероглифов. Я была разочарована: я не знала, кто прислал мне это письмо, однако этот человек не Нацу. Я сидела в растерянности долгий час, пока служка не принесла мне еще один свиток с мискантусом внутри. Я решила допросить ее и узнать, кто принес мне прошлое послание. Служка усердно отнекивалась, говоря, что ей не ведомо сие. С черной лентой письмо пришло от Мавис, вечернее письмо — от господина Нацу, а иероглифы на плотной бумаге не весть от кого. — Но ты ведь передала мое тогдашнее письмо, верно? — спрашивалась я. — Конечно. А теперь позвольте мне идти, иначе старшая мёбу хватится меня, и будут проблемы. — Иди уже, иди, — отмахнулась я, принимая свиток с мискантусом. Знакомые завитушки радовали глаз. В письме Нацу очень извинялся, что не смог прийти. Тайфун застал его врасплох, и господин не стал рисковать своей жизнью, чтобы в будущем насладиться встречей. Я счастливо прижала свиток к груди и на смену неведенью пришли тепло и улыбка. Я разгадала томительную загадку нескольких дней, и мне стало легче. Но теперь, когда императрицы больше нет, господина души моей ждала южная префектура нашей великой страны. Он обещался вернуться до середины десятого месяца и вновь насладиться полным ликом луны вместе со мной».***
В день черных теней…«Над вишней в цвету Спряталась за облака Скромница луна»⁹.
И ныне лик ее в черное облачен. «Семнадцатый день девятой луны семьсот девяносто второго года вошел в историю, как день черного солнца. Сотни людей, облаченных в черные наряды, вышли на Первый проспект, чтобы проститься с государыней. Она была подобно солнцу, но сегодня солнца не стало: его затмила траурная одежда и скорбный траурный плач жителей Киото. Мёбу тоже пришли проститься. Мы стояли обособленно от знати и прочих чиновников, и тихо плакали да обнимались, чтобы поддержать друг друга в особенно тяжелый момент. Нам позволили проститься с Ее Великолепием императрицей, и мы выстроились в утомительно-долгую очередь, чтобы возложить цветы к ее плечам и голове. Наконец и я поднялась по крутым ступеням в Центральный храм — место, где отпевали членов императорской семьи. Я взошла на самую верхнюю ступень и обернулась: там, внизу, копошились сотни человек. Они напоминали огромную тучу, затмившую солнце, и все они хотели проститься с императрицей Эрзой. По телу прошла дрожь: вот насколько великой и божественной была Она. И эту память каждая мёбу, каждый чиновник, каждый крестьянин и простак должны пронести до конца своих дней, — вот как думала я. Я подошла ближе к постаменту. Ее великолепие Эрза лежала на возвышении среди каменных полов и четырех красных колонн. Ветра продували постамент на все четыре стороны света. Белые одеяния трепетали, набеленная кожа отражала свет: Ее великолепие словно готовилась к празднику или приему, словно уснула от усталости и вот-вот откроет глаза. Я нервно подошла ближе и дрожащей рукой возложила цветы у ее плечей. Паучью лилию²³ выбрала я. В голове крутились сотни слов, мне хотелось сказать хоть что-нибудь на последок. На прощание ей. Немного подумав, я прошептала:«Огненный цветок. Бутон лилии увял. В пруду стихла жизнь».
И я ушла. Я спускалась по ступеням и рыдала навзрыд, желая скорее потеряться в безликой черной массе таких же людей. Императрица была божеством для меня, я полюбила ее за это небольшое время, что жила под ее крылом. И мне было грустно. Я ощутила давление в груди, мне стало мало воздуха и вышла прочь: подальше от храма. Мне нужно было прийти в себя. Я набрела на маленький садик около храма и без раздумий вошла туда. Клены момидзи пышно раскинули кроны, только сегодня это не радовало меня. — Как вы нашли меня, Люси, — услышала я и вздрогнула. Это был император. Он вырос словно из неоткуда, как и тогда, ранним утром после его свадьбы. Я замерла в оцепенении и склонила голову. Что удивительно, император вновь гулял один, без охраны. Он медленно подошел ко мне и приобнял меня за плечи. Я почувствовала сильную уверенную хватку и не смогла ни шевельнуться, ни головы поднять. Однако в этом жесте не было пошлости и безумия, это напоминало утешения двух близких людей, единомышленников, единочувственников. Император скорбит, но как могла поддержать его простая мёбу вроде меня? Что могла сказать девица, несколько лун служившая его семье? Матушка говорила, я должна любить императора всем сердцем, ведь ему я обязана едой и кровом над головой. Может, поэтому, и еще потому, что я расчувствовалась, я несмело подняла взгляд, и император вновь позволил сделать мне это — заглянуть ему в глаза. Его очи напоминали две пустые стекляшки, в них я видела себя. «Оттого и позволил», — подумала я и промолвила: — Солнце погасло для меня. — И для меня. Вы видно любили ее. — Да, — ответила я. — Люси… — он наклонился ко мне и начал шептать: — Я верю, когда-то придет рассвет, а с ним расцветет и новый бутон. Холодный ветер сорвал оранжевые листья на землю. — Но такого солнца уже не будет никогда, Ваше великолепие. — Тогда сгодится скромница луна. Он отпустил меня. Я поклонилась и умчалась оттуда со всех ног». «Я многих видела и с многими общалась в день черного солнца, и все они скорбели о потере Ее великолепия. Только один человек не пришел попрощаться. Это была Кана. Она сидела за церемониальной ширмой в наших покоях, а снаружи стражники охраняли ее покой. Даже в день прощания чиновные жены и прочие люди не унимались и пытались пробраться к ней, чтобы разузнать, расспросить и себе погадать на будущее. Они наивно полагали найти ответы на свои самые глупые вопросы, типа «когда я выйду замуж» или «какой наряд надеть на праздник такой-то луны». «Глупая» — кричала Кана через закрытые сёдзи какой-то молодой девчушке, без приветствий спросившейся о какой-то ерунде. Страшно подумать, что они возомнят после, однако мёбу это не интересно. Она отсиживалась в покоях и рылась в своем сундуке, отпаривала кимоно и перешивала его наново. Меня же Кана просила возвратиться скорее, однако в день прощания я нарушила ее просьбу, ибо выбежав с маленького сада, я буквально столкнулась с господином Руэки — добрым другом господина Нацу. «Пташка моя», — поприветствовал он меня и предложил прогуляться вдоль экипажей, дожидавшихся своих владельцев. И я согласилась. Господин облачился в черное кимоно, но как и прежде, ходил с коротким хвостиком на макушке. Он поспешил извиниться за то, что письмо Нацу было доставлено с опозданием. «Клятый тайфун все изменил», — сказал он. Я лишь улыбнулась и сказала не беспокоиться, сказала, что отправила письмо господину еще перед тайфуном и надеюсь, он получил его и не сердится на меня. — Письмо? Господин Нацу не получал никаких писем, пташка моя. — Как? Разве нет? Но я отправила ему стихотворение… — Может, служанка попалась бестолковая. Вы спросите у нее, спросите, точно ли тому она передала письмо и передала ли вообще. — Я спрашивала! — воскликнула я. — Она ответила, что «да». — Очень странно, пташка моя. Полагаю, — он сощурился и потер подбородок. — Случилась какая-то ошибка. Нацу отбыл в соседнюю префектуру, через несколько дней я уезжаю туда. Я спрошу, было ли какое-то письмо от вас, и могу передать еще одно. Если пожелаете, конечно. — Благодарю! — красноречиво ответила я. — Благодарю за вашу доброту. — Мне нужно идти, — сказал он, ступив на лестницу своего экипажа. Я поклонилась и решила возвратиться к своим соседкам по комнате. — Люси! — господин окликнул меня и, улыбнувшись, сказал: — Осторожнее будьте моя дорогая. Ходят слухи, император поглядывает на вас. — Вздор, — отшутилась я. — Надеюсь, вы правы, а иначе, господин Нацу будет в большой беде. — Уверяю вас, между мною и императором ничего нет и быть не может! — Это радует меня. Мы разошлись, каждый своей дорогой. А вечером я рассказала о случившемся Кане. Она велела быть осторожнее и не доверять подобным господам, какими бы добрыми друзьями они не были. И я, писав стихи для Нацу, поставила на свиток восковую печать. — Чтоб наверняка, — сказала я и подумала: «Вот господин Руэки удивится».
Примечания:
Паучья лилия — японский цветок Хиганбана. У цветка хиганбана много названий: цветок призраков, лилия демонов, цветок мира мёртвых, цветок преисподней, лисья трава, цветок западного рая Будды, небесный цветок, цветок небесного края… ²³
Напишите, пожалуйста, в комментариях, стоит ли делать сноски-пояснения к смыслу каждого выбранного стиха или странным репликам, вроде тех, что случились у императора и Люси?
