Дзюгоя-но-цукими
30 ноября 2019 г., 15:46
«Осень.
Желтый ковер опалых листьев. Величественные клены момидзи раскинули багровые руки-ветви над тропами императорского сада. И пожелтевшие гинкго, растущие на улицах Киото. И буки — желтые убранства горы Сираками вдоль реки Оирасэ. Мне нравится осень. Первая прохлада невольно навеивает мысли о доме: осень там всегда начиналась летом.
Любуясь статной природой в воздухе чувствуется аромат горелостей. Дворец «горит» в пламенных языках листьев, дворец утопает в охре, но пройдя на запад, и правда, чувствуется аромат костров — слуги сжигают гнилые листья и что прийдется еще, и черный дым вьется к чистому небу.
В такую пору стихи слагать особенно приятно, и я с удовольствием поделилась танкой с императрицей и господином Нацу.
«Дворец в огненном кольце, да вечен будет — Несгораемый».
Вот что написала я. И в тот же день мальчишка-слуга принес мне ответ. Я сидела в своих покоях и читала стихи Лиры Измиры, написанные от руки. Сёдзи приоткрылись, и юный слуга передал мне благоухающий сверток со словами «просили передать лично вам». От кого же он? — гадала я. Пальцы еще не раскрыли пергамент, но в комнате уже запахло благовониями бергамота. Несомненно, Ее великолепие отправила мне послание и завернула в него палочки бергамота. Я благоговейно прикрыла глаза и прижала листок к груди: Ее великолепие одобряла мой стих и приглашала меня на вечернее чаепитие в кругу старших фрейлин и чиновных жен. И я, отложив изучение танок Лиры Измиры, кинулась к сундуку, дабы подготовить наряд, подаренный императрицей к празднику Танабата. Как здорово, что в дни своего отдыха я позаботилась об его состоянии, я улыбнулась, почувствовав себя на мгновение прорицательницей. — Куда ты собираешься? — Кана выглянула из-за ширмы и, прищурившись, посмотрела на меня. — Неужели? — Да, — кратко ответила я, пыталась сдерживать радостные эмоции. Ощущение счастья грело меня изнутри, как маленькое восходящее солнце, и Кана не могла не заметить моей метаморфозы — мои скулы болели из-за улыбки. — Ты сияешь, Люси. — Ее великолепие ждет меня! Как же я могу не сиять? И Кана наставила произвести хорошее впечатление на императрицу и глубокоуважаемых дам высшего сословия.________________________
В час Собаки¹⁵ я завершила все приготовления и вместе с Каной поспешила покинуть комнату. На пути в покои Ее великолепия мы встретили разных чиновников: они спешили в комнаты к мёбу, чтобы вдоволь насмеяться, ведь завтра двор отдыхал до самого вечера — завтра был праздник дзюгоя-но-цукими. Я напишу об этом празднике в следующей записке, дабы не прерывать историю о чаепитии в покоях госпожи, однако позволю себе уместное отступление, ибо в сумеречных галереях дворца меня поджидал сюрприз — господин Нацу оставил южную префектуру и вернулся на службу во дворец. Мы столкнулись посреди коридора, как если бы две птицы вольные столкнулись в небесах. Мое сердце предательски екнуло, и кровь в жилах показалась кипятком. Лицо налилось румянцем, я ощутила жар, исходивший от собственных щек, а губы невольно расплылись в счастливой улыбке. Я совершенно не узнавала себя и свой дрожащий голос. Кана ушла немного вперед, попросив меня торопиться. — Господин Нацу! — воскликнула я. — Здравствуйте, моя милая Люси, — пробормотал он и широко улыбнулся. — Как же я рад нашей встрече! — И я рада нашей встрече с вами. Моя влюбленность, казавшаяся банальной искрой, разгорелась в тот самый миг. Я не верила, что так бывает, я не ведала, что можно влюбиться вот так сразу, но вот он передо мной, и мне кажется, я знала его всегда, хотела быть только с ним, и никого другого не надобно. Его стихи красноречивей слов, и пусть он не умеет их творить, довольствуясь известными стихами, эта пташка попалась в клетку. — Вы вернулись! На долго ли? — Император велел срочно возвратиться в столицу нашей великолепной страны. Ближайшие месяцы я не покину Киото. Возрадуйтесь, пташка, и простите, что заставил вас ждать. Я прочитал ваш последний стих — он великолепен, я записал его в свою тетрадь. Осень в Киото прекрасна. Я обещался показать вам дворец летом, извольте, я покажу его в кленах момидзи. В этом есть свой шарм и красота. И вы напишете еще больше стихов, а я перепишу их в свою тетрадь. С его словами о моих творениях я ощутила приятное тепло. Мои стихи оценили самые желанные читатели, и каждый из них наградил меня положительным откликом. Я заметила, щеки господина порозовели, и он потрудился узнать, не составлю ли я компанию для прогулки в саду. Увы, я вынуждена была отказать, ибо имела дела государственной важности, однако обещалась улизнуть завтрашним вечером хотя бы на минутку, и он с удовольствием принял мое предложение. — Я буду завтра, — сообщил он, скрываясь в глубине коридора. — Непременно буду! — Мы опаздываем! — недовольно воскликнула Кана. Я хотела насладиться мигом разлуки, но момент упущен. И мы поспешили в покои Ее великолепия. Оставив гэта¹⁶ на веранде, мы присели в сэйдза, и служанка приоткрыла нам сёдзи. Старшая мёбу Мираджейн цитировала танку о красавице луне, скрывавшейся за ликом солнца. Последние строки я шепнула про себя. Я прекрасно знала этот стих, откровенно, если бы меня попросили рассказать танку при дамах из высшего общества, я бы непременно рассказала эту. Через несколько лет Люси допишет в конце листа: Это стихотворение написала Лира Измира, когда была семнадцатилетней девушкой. В ранних ее работах природа занимала центральное место, а император и его супруга сравнивались с солнцем. Первые стихи буквально пропитаны любовью к государям, но в дальнейшем ее мудрость обратилась к нам, молодым семнадцатилетним девушкам нового поколения. Говорят, Лира Измира стала такой после посещения дворца. В 792-м году мне совершенно не хотелось в это верить, но сейчас, по истечению нескольких лет, я чувствую в ее стихах предостережения наивным мёбу. В покоях царила тишина, достопочтенная публика с удовольствием слушала стих, но стоило Мираджейн закончить цитату, десятки любопытных взглядов уставились на нас, и мы, не вставая, склонились перед государыней. — Вы припозднились, — императрица сделала нам замечание. О как же я расстроилась! Разгневать свою госпожу — дело нехитрое. Мое сердце билось учащенно, а щеки пылали теперь уже от стыда. — Возмутительно! Люси, сегодня твой дебют, и ты смеешь задерживаться. Какова причина твоего опоздания? — Моя государыня… И я умолкла. Я судорожно вспоминала подходящее стихотворение, чтобы объясниться. Однако слова нарочно сбились в кучу: в голове всплывали лишь любовные стихи, присланные господином Нацу для меня, и я не смогла ничего ответить. — Ваше великолепие, позвольте ответить мне. Кана была спокойна и уверенна в себе, будто и правда имелась уважительная причина нашего опоздания. — Во время сборов меня посетило видение, и я потеряла равновесие. Люси помогла мне прийти в себя. Это я задержала ее. Прошу простить меня. — Это та девушка, которая расскажет нам истории судьбы? Это весьма уважительная причина! — воскликнула девушка в глубине покоев. — И что же вы такого увидели интересного? Расскажите нам всем, прошу. Кана подняла голову и спокойно ответила: — Еще не время, извините меня. Я не могу рассказать вам сейчас, я чувствую, что не совсем понимаю предсказание. — Жаль, — ответила девушка, и государыня жестом позволила нам войти. Мы прошли вглубь внешних покоев императрицы, и я рассмотрела «добрую девушку из глубины зала». Ею оказалась младшая дочь канцлера — Мавис Вермиллион. Милая юная особа с детским миловидным лицом и возрастом старше меня на год. У нее красивые светлые волосы: белее чем мои, однако желтее чем волосы Мираджейн. Она всегда улыбалась, и мне казалось, еще одно божество спустилось с небес. И если императрица была огненной лилией в пруду, то Мавис напоминала пушистый и мягкий хлопковый цветок где-нибудь в горах. Мы расселись на циновках, и служки разнесли заварники с горячим зеленым чаем. Дамы вели неспешные беседы и распивали напиток: чай получился очень крепким, но с тем невероятно вкусным. Так невольно забывается то, что на сердце, и тягостные мысли не льются рекой. Мое сердце смирилось с разлукой, позволив спрятать мысли о господине Нацу за церемониальную ширму моей души. В конце концов, у нас всегда будет завтрашний вечер, а сегодня у меня будет целая ночь впереди, чтобы подумать. — Люси, — Ее великолепие обратилась ко мне, и я благовейно глянула на государыню. — Ты единственная мёбу с севера. Что ты думаешь об осени в Киото? Расскажи нам. — Государыня, — я встала. — В префектуре Хоккайдо, откуда я родом, осень наступает летом. Листья желтеют рано, и первый холодный ветер врывается в приоткрытые сёдзи.«Осенний вид не привлекает взора. В горах сейчас не встретишь никого Цветы осыпались… И только листья клена Как ночью золотистая парча»¹⁷.
Процитировала я, и под одобряющий шепот продолжила. — Мне трудно сравнивать осень в Киото с осенью в Хоккайдо. Мой дом ныне здесь, но все для меня еще в новинку. Однако кое-что я успела заметить. Это очаровывает меня.«Осенняя луна Сосну рисует тушью На синих небесах»¹⁸.
— Чудесно! — воскликнула Мавис, яро рукоплеская. — Люси, ваши стихи так удачно наводят на мысли о завтрашнем празднике. Я тут же ощутила вечернюю прохладу на веранде и полную луну. — Это у Люси великолепно получается, — подтвердила императрица. — И я хочу услышать ваши стихи и завтра на императорской веранде. — Сестра, вы и вправду позволите? — Ее высочество кивнула в ответ. — Как здорово! Присядьте же со мной, Люси, присядьте. Я хочу познакомиться с вами чуть ближе и узнать как можно больше о жизни на севере нашей великолепной страны. Я никогда не была на севере! Расскажите мне из первых уст! И с позволения государыни я присела около Мавис. Я впервые сидела за одним столиком с чиновными женами. Дамы пестрили дорогими убранствами с интересными сюжетами на тканях, их кожа была белее луны, а прически искусны и сложны. Это вдохновляло. Дамы сидевшие рядом обмахивались веерами и слушали мой рассказ о жизни в северной префектуре. Я поведала о бурых листьях, громоздившихся на деревьях, о силах океана, сносивших прибрежные лачуги, и снегах, покрывавших землю с одиннадцатого месяца года. И Мавис, и другие девушки слушали меня внимательно, будто я открывала им новый дивный мир, и мне было безумно приятно. Другие девушки отставили свои чашки и, обмахиваясь веерами, выстроились вереницей к Кане. Она сидела за церемониальной ширмой и принимала их по одной. Некоторые чиновные жены выходили с улыбками на лицах и кидались в объятья друг дружки, иные теряли всякое очарование, выползая с угрюмыми лицами. Они куксились и совершенно тяжело поддерживали всякий разговор, предпочитая тихонько пить чай. В покоях было шумно и суетливо. Служки подливали горячий напиток, кто-то просил принести еще немного рисовых данго и печеной картошки. — Люси, вы не притронулись к еде, — удивилась младшая дочь канцлера. — Вы столько болтали! Вы, наверное, не успели поесть, я совсем заговорила вас. Слуга, слуга! — она махнула рукой. — Будь добр запеченных каштанов и данго сюда. — И сладкого картофеля, пожалуйста, — добавила я. — Вы любите картофель? — поинтересовалась Мавис. — Я не люблю рис, — мягко ответила я. Возле нас присела старшая мёбу Мираджейн. Она только что вышла из-за ширмы в дурном настроении. Она молчаливо поглядывала на меня, будто рассматривала мой образ, а я ощущала неясную тревогу. Мне было совершенно неуютно, я поежилась, однако мысленно отмахнулась, списав все на ее усталость. Наконец последняя незнакомая девушка покинула наш столик и мы остались сидеть втроем: я, Мавис и Мираджейн. Через небольшой промежуток времени мёбу повеселела и даже задала несколько интересных вопросов о снегах. Я отметила, что волосы ее белы как снег, и что в Хоккайдо ее бы приняли за свою. Вдруг мы услышали звуки гремящей посуды, и наш столик вздрогнул, заходил ходуном. Это была Кана. Она вышла из-за церемониального занавеса и, поспешив к нам, упала без сознания. Поднялся шум. Я передвинулась ближе и уложила ее тяжелую голову на колени, и мы втроем нависли над ней, как нависают ветви ивы над стволом, и я внимательно вгляделась в черты ее лица, в надежде увидеть луч солнца. Кана была словно кукла: ни живая, ни мертвая. Ее прическа распустилась, непослушные буйные кудри освободились из-под надзора китайских палочек с иероглифами; ее ресницы побелели, а губы слились с кожей — лицо превратилось в безликую восковую маску. И я потрепала девушку. Увы, она осталась без сознания. Императрица взволновано встала с постамента, попутно спрашиваясь о состоянии девушки. Но стоило ей очутиться рядом, восковая маска ожила: глаза широко распахнулись, рот округлился, шумно втягивая воздух, зрачки закатились вверх. Грудью тело потянулось к сводам покоев, а конечности затряслись в судорогах. И Кана захрипела:«Я вижу… подле императорской четы… трое… я вижу… вижу… у одной волосы хлопком поцелованы, у другой снегом, а у третьей осенними мискантусами. Я вижу… вижу… только одна из них будет жить».
Она замерла на миг и в беспамятстве свалилась на циновку. Мы испуганно перегляделись и уставились на государыню. Она сохраняла спокойствие, будто такое уже бывало раньше, и в момент, когда в палату вошел лекарь, она велела всем расходиться по комнатам. Всем, кроме своей сестры. Я уходила последняя, и отчетливо слышала, как Ее величество промолвила ей «следующей будешь ты».Записки от четырнадцатого дня девятой луны.
***
«Эту ночь я плохо спала. Мне снились поля мискантуса¹⁹ и девушка, бродившая там среди белого дня. Она весело скакала и смеялась, теряясь в колосьях, а я пыталась догнать ее, ухватить за волосы или плечо. Один раз мне удалось увидеть ее лицо: я словила ее за ладонь, и девушка обернулась. Это была Кана. На ней не было белил, и волосы развивались по ветру. Ее юката была легкой и свободной. Меня прошибло током и я одернула заледеневшую руку. Девушка исчезла в мискантусах. Больше мне ничего не снилось».***
«Утром пятнадцатого дня девятого месяца поднялся сильный ветер. Он гонял по небу серые тучи, расчесывал ветви с желтыми листьями и задувал холода в приоткрытые сёдзи нашей комнаты. Я проснулась от его завываний и осознала, что впервые за пребывание в Киото я замерзла. Мои руки напоминали самые настоящие ледышки, как и ступни, спрятанные под простыней. Невольно вспоминается детство в Хоккайдо. Там гости частые ветра, а гостинцем они преподносят холод. И помню, проснешься утром, а матушка или отец растопят котацу²⁰ и встречают тебя с доброй улыбкой. — Что-то поднялся ветер. Не к добру, — подметила Флэр, шумно задвинув сёдзи. — В этом году тайфун прибудет рано. И в такой-то праздник! — Тайфун? — переспросила я. — Да, Люси. Тайфун. Разве на севере не бывает плохой погоды? — Бывает, — ответила я. — У нас достаточно холодно к этому времени, и ветра сильнее, посему я никогда не обращала внимания. — Надеюсь, тебе только кажется, и к вечеру мы сможем насладиться дзюгоя-но-цукими. Хоть вы, постарайтесь не переедать сегодня вечером и не калечиться в темноте. Мне надоело подлечивать мёбу после каждого праздника, — это сказала Юкино — еще одна соседка по комнате. Она тяжело вздохнула и потянулась. — Это уже сегодня?! — воскликнула я. — Да. Как я могла упустить такое?! Вчера меня пригласили на веранду к императору и его супруге, а я с дуру пообещала господину Нацу прогулку. Задурманенная. Я совершенно не предполагала, что дело так переменится, и теперь я вынуждена писать записку с извинениями. Однако слугам в этот день позволили переждать непогоду, и письмо никто не унес. Посетовав, я решила разузнать, как обстоит дело во дворце, и скоренько привела себя в порядок. Собирая волосы в пучок, я невольно выглядывала из-за ширмы, надеясь увидеть сонную Кану на татами. Но ее не привели вчера ночью, а это значило, что сегодня ее лучше не беспокоить. Лучше выждать немного времени. Дело не любит спешки и суеты, а те кто спешат и суетятся, всегда смешны и поступают опрометчиво. Взять даже повозку с быками. Если слуга осторожен и внимателен, бык едет медленнее многих, но колесо в яме не застряет. А если слуга спешит по неосторожности, можно попасть в приключение, испортить себе прическу и помять кимоно. Полдня ветер не стихал, и нам запретили выходить на улицу. Я сидела во внешних покоях, дожидаясь новых вестей, и думала о Нацу. Вокруг меня кипела жизнь: девушки сбились в кучки и вели громкие беседы, чиновники, кого погода застала врасплох, сидели с ними и во всю хохотали. Я же сидела где-то на периферии и томительно ожидала, когда наступит вечер. А в мыслях — прекрасная улыбка господина и его стихи, написанные в день Танабаты. И стало мне немного грустно. Я вспомнила летние ночи раздумий и невольно задалась вопросом: а имею ли право я влюбиться? Я вспомнила одну из жарких ночей, когда из глубин моей души явилось это слово: «предательство». Нельзя давать ребенку сладкие леденцы. Это все знают. Если ребенок засунет хоть один в рот — пиши пропало. И никакие запреты нянечек и родителей не смогут отбить желание попробовать леденец снова и снова. Так было и со мной. Я помнила матушкины наставления: я любила императорскую семью и много стихов посвящала им и дворцу. Я знала свое место, и знала, что принадлежу государям телом и душой. Но щемящее чувство в груди не проходило. Оно лишь усиливалось по мере приближения вечера. И там, под ребрами, я испытывала неимоверную боль. Я ощущала себя нерешительным ребенком, которому всунули леденец, а теперь попросили выплюнуть его и растоптать. И теперь был черен мой рис, а саке утратило все прелести вкуса, теперь моя душа тынялась в захолустьях выбора. Я не думала, что письма в стихах заставят меня влюбиться, я не думала, что чья-то колкая шутка перерастет в нечто большее. Я не ведала, что истина, а что шелуха. Думаю, пришло время отвлечься и поведать читателям моих записок о празднике дзюгоя-но-цукими. Я не знаю, прочитает их кто-нибудь, или записки сгорят до тла. Но я искренне верю, что однажды они доберутся до несведущих людей и сделают их просвещенными в вопросах праздников моей великой страны. Дзюгоя-но-цукими означает любование полной Луной. Каждый год на пятнадцатый день девятого или десятого месяцев года мы чествуем красавицу Луну. Если приглядеться, можно увидеть кролика, разминающего в ступе рис. Он работает усердно, трудится не покладая рук, чтобы сделать рисовые лепешки моти. А мы угощаемся цукими-данго и печеным картофелем. К пятнадцатому вечеру девятого месяца 792-го года ветер не утих, и императорская чета в присутствии достопочтенных чиновников и людей из высшего общества, заставших непогоду во дворце, разместилась во внешних покоях Его великолепия. Императрица пригласила и меня. Весь вечер дамы соревновались в поэтическом турнире, мужчины согревались рисовым вином, а слуги разносили традиционные данго-цукими — рисовые галушки, и печеный картофель. Я погрузилась в атмосферу противоречий внутреннего и внешнего «я», и совсем не заметила, как очередь дошла до меня. — Люси, вы порадуете нас импровизацией? — спросила моя госпожа. Я притихла, но тут же собралась и промолвила:«Вот выплыла луна, И самый мелкий кустик На праздник приглашен»²¹.
Я заметила, лицо императора вытянулось в удивлении, будто он доселе не видел меня в своих покоях. — Вы очень тонко подметили, — сказал император в конце. — Вы действительно мелкий куст, на праздник приглашенный. Но сколько в этом очарования! Это достойно внимания. Я спряталась за густой челкой и, наверное, покраснела сквозь белила на лице. Мне показалось, или император поглядывал за мной весь вечер? Почти незаметно, словно проверял, помнила ли я его наставления о метаморфозах истинных мёбу. А я помнила, я хранила их глубоко в душе, но с тем я думала о том, какие подобрать слова в качестве извинения перед господином Нацу».Записки от пятнадцатого дня девятой луны.
«Вялые листья батата На высохшем поле. Восхода луны Ждут не дождутся крестьяне»²².
Позднее творчество Лиры Измиры.
Как и предсказывала Флэр, ночью нагрянул тайфун. Ближе к вечеру шестнадцатого дня девятого месяца непогода немного усмирилась и я узнала, что Кана пришла в себя. Тогда же ко мне пришла служка и принесла два письма. Одно на серой бумаге, перевязанное черной лентой, а другое — на красивом плотном пергаменте. Не читая письма, я вручила ей свиток с извинениями и велела его отнести.«Так сладко-горек долгий миг разлуки И сердце щемит, на душе тоска. И ветер холодит, целует руки, В саду под кленом буду ждать тебя».
Вот что написала я».
Примечания:
час Собаки ¹⁵ - около 19:00 до 21:00
гэта¹⁶ - японские деревянные сандалии в форме скамеечки, одинаковые для обеих ног.
«Осенний вид не привлекает взора.
В горах сейчас не встретишь никого
Цветы осыпались…
И только листья клена
Как ночью золотистая парча»¹⁷ - стихи Ки-но Цураюки.
«Осенняя луна
Сосну рисует тушью
На синих небесах»¹⁸ - Хаттори Рансэцу
мискантус¹⁹ - род многолетних травянистых растений семейства Злаки (Poaceae).
котацу²⁰ - японское традиционное отопление.
«Вот выплыла луна,
И самый мелкий кустик
На праздник приглашен»²¹ - Исса
«Вялые листья батата
На высохшем поле. Восхода луны
Ждут не дождутся крестьяне»²² - в действительности стих авторства Басё
