Чонгука эксцентричностью не удивить!

Чонгук проснулся в своей огромной постели и сладко потянулся. Перевернувшись на бок, он нахмурил брови, приоткрыв один глаз, посмотрел влево на сторону Тэхена и тихо хихикнул себе под нос. Хен, как обычно, сгреб все доступные подушки, завернулся в оба одеяла и сладко сопел. Чонгук чисто из вредности захотел пару подушек притырить, но потом увидел, как его любимый причмокивает губами, и передумал. Еще раз потянувшись и размяв кости, он встал. Не обращая внимания на то, что спал совершенно голым — поплелся в душ. Точнее тихонечко проскочил, чтобы не будить Лихо, пока оно спит тихо. После вчерашнего вечернего марафона слегка тянуло в районе поясницы — но эта боль была настолько приятной, что он готов был скакать на прекрасном члене не менее прекрасного хена 24/7, чтобы снова и снова это чувствовать. Чонгук открыл прохладную воду (горячая в казарме была на вес золота и все ребята, ради экономии и чтобы не получить пиздюлей, мылись в едва теплой) и забрался в душевую кабину. Мозг судорожно отсчитывал дни до увольнения. По совету опытных хенов он копил дни отпуска, чтобы перед дембелем прожить спокойную вольную жизнь хотя бы неделю — другую. Ну, как копил — ему просто не давали выходные, аргументируя важным «никаких отпусков, потому что гладиолус». И Чонгук с досадой писал гадкие стишки про их главного, мечтал как-нибудь плюнуть ему в тарелку и успокаивался, глядя на то, сколько свободных дней у него останется в конце. Но все, конечно же, пошло по одному месту, что жопой зовется — он уже буквально ощущал запах свободы и трепетал от одной мысли о том, как встретится с Тэхеном в их стремной скромной съемной квартирке, но тут ему всучили новичка и велели обучить азам службы на кухне. Бедный неопытный боец выучил все маты мира, пока Чонгук самозабвенно оплакивал свою вольную волю. Но малец попался из понятливых — схватывал информацию на лету, делал пометки и записи и задавал кучу бесявых, но важных вопросов. В общем, к концу второй недели все дела были переданы, все знания в голову воткнуты, все навыки отточены. И Чонгук подал прошение о досрочном увольнении. Если бы он знал, какой ад ему предстоит пройти — просто бы пустился в самоволку, честное слово! Сначала в документах наделали ошибок. Просто так, чтобы жизнь малиной не казалась. И даты попутали примерно все, и корейский алфавит забыли, когда его ФИО писали, и отправили письма не туда — не иначе в Северную Корею. Чон, как честный человек, каждый день ходил в административное здание с одним единственным вопросом «ну как?». И каждый раз ему отвечали жопой об косяк, что конкретно на его прошение ответа нет. Он до такой степени истрепал себе нервы, что в дело вмешался Чимин, который откровенно задолбался видеть унылое лицо друга. Что уж там в административном здании происходило, Чонгук не знает — Чимин попросил не вмешиваться и, нахмурив брови, удалился по указанному адресу. Чон немножечко струсил, когда Минни увидел — тот был булкой, но исключительно когда не злился. Злой Чимин был даже опаснее злого Джин-хена, который мог одним поднятием руки остановить любого собеседника, включая вопящих биг-боссов. Пак вернулся через 43 минуты, уже с напечатанным и подписанным разрешением на досрочное освобождение. Выглядел при этом он так, будто ему пришлось драться — весь всклокоченный, в помятой форме, и с разбитой костяшкой на правой руке. И Чонгуку бы порадоваться, да начать собирать вещички, но… Тут про увольнение прознало агентство. И начался совсем пиздец! Паломничество в их часть от представителей лейбла не прекращалось ни днем, ни ночью — с ним бесконечно встречались главные по графику, главные по коллаборациям, главные по связям с общественностью, главные по главным. Даже Шихек приезжал толкнуть речь про то, что отдых в армии это заебись, но работу за него никто работать не будет и хорошо было бы сразу из ворот армии отправиться в трудовыебудни. Но Чонгук отстоял свое право на личную жизнь. Подумаешь, пришлось немного театрально всплакнуть и предъявить все мозоли на руках (не от дрочки, а от тяжелой службы на кухне). И вот если бы в тот момент с Шихеком был какой-то другой менеджер — хрен его знает, как ситуация обернулась бы, но ему повезло — был тот самый, который всегда входил в положение. Он-то и уговорил всех дохуя важных людей, чтобы отстали от парня и дали уже доебланить службу. Строго-настрого запретив Чонгуку появляться на виду у живых людей до самой церемонии увольнения, он согласовал-таки неделю отдыха. А еще тихо намекнул, что совершенно случайным образом Тэхен тоже как раз в ту же неделю будет вне стен казармы, мол хз где, никто не знает. Чонгук воспрял духом и оставшееся время просто-таки парил на крыльях, предвкушая самую свободную, самую тихую и самую счастливую неделю с любимым хеном. Неделя свободной не оказалась. Несмотря на то, что в агентстве все знали, что у Чонгука ОТПУСК, все равно находились смертники, которые пытались вступить в переговоры. Особенно этим отличились стилисты, которые хотели оценить длину и качество волос, предложить уходовую косметику — всякие крема/маски/хренаски, опять же — отбелить анус зубы и что-то там еще сделать по хлебалу. Тихой эту неделю назвать тоже было сложно — они с Тэхеном долго не виделись нос к носу и постоянно разговаривали, рассказывая друг другу байки про службу. А потом Чонгук дулся и ворчал, потому что его любимый хен нашел очередных друзей и весело щебетал о том, как «Цой однажды сидел на унитазе в позе орла, поскользнулся и застрял ногой в нужнике». Кто такой Цой, Чонгук не знал, но каждый раз бесился, когда слышал эту дебильную фамилию. И они самозабвенно ругались, чтобы буквально сразу обняться, поцеловаться и ускользнуть мириться в спальню. Единственное, какое определение не подвело — неделя оказалась действительно счастливой. Хен всегда был рядом — обнимал, пока Чон готовил еду, мурлыкая нежности на ухо. Не давал спокойно принять душ, каждый раз вызываясь помыть шикарное тело своего шикарного мужчины, доводя до ярких оргазмов всеми доступными способами. Принуждал к добровольному занятию сексом в любое время дня и ночи, но Чон был счастлив, плавясь от кусачих поцелуев, сильных рук и голоса, который бесконечно шептал «люблю».