Sextember

Легкие нехотя расправляются, будто в груди у него оживает, трепещет облезлыми крыльями подбитый птенец. Хочется выломать их, наступить самому себе на грудную клетку и похоронить его в ней под подошвой кожаного сапога. Неужели так сложно наконец сдохнуть? – Ваше Величество, это чудо!.. Он дышит! Его Высочество принц Чимин жив!.. Гул голосов становится громче, прорываясь сквозь темноту в голове острыми копьями, и все его существо жаждет спрятаться, но жизнь в нем растет, и в небытие он больше не помещается. Понимание этого не мешает Чимину в жалкой попытке стать меньше свернуться в клубок, поджав к подбородку колени. Носом он невольно утыкается в лепестки увядших цветов и замирает, услышав за шумом толпы прохладный шепот воды. Похоже, он оживал слишком часто. В этот раз, чтобы он снова не выполз из склепа, его для надежности решили пустить по реке и сжечь. От ужаса его рвет всухую, и он едва не опрокидывает погребальную лодку. – Осторожнее, Ваше Высочество!.. Чимина вытаскивают на землю, но ноги его предсказуемо не держат, и один из стражников берет его на руки, прижимая виском к раскаленной от палящего солнца броне на груди. Чимин вдыхает густой и терпкий запах его пота и не собирается открывать глаза, но это не помогает. Он чувствует кожей усталость во взгляде тех, кто организовал на него очередное покушение, и абсолютное равнодушие в глазах своего отца. Последнего Чимин может понять и совершенно не осуждает. Помимо сына от почившей во время родов Древней, на которой тот вынужден был жениться подростком ради политического союза, у него еще двое наследников от любимой второй жены. И ни один из них не посмел критиковать наставления его советников и грозиться сорвать с королевства паутину интриг со смелостью и тупостью мухи. Есть что-то по-своему справедливое в том, что все громкое и наивное в Чимине выели дочиста и продолжают небрежно, поучительно его убивать. Магия Древних продолжает бороться с остатками яда, и тело так лихорадит, будто его оставили в лодке, и на середине реки лучники ее подожгли. Мысли бьются в агонии, и больше не ясно, что правда: его злость на советников за их меркантильность и жестокость или их реакция на его недалекость и прямые угрозы как попытка защитить себя и устоявшийся хрупкий мир в королевстве. Что было первым? Он открыто возненавидел их после первого покушения на свою жизнь? Или его и попытались убить вследствие его открытой ненависти? Под веками уже настоящий пожар, но здесь и сейчас у Чимина не хватает сил стать слабым звеном в этом хороводе злобы и отчаяния. Он кружится в нем все быстрее и быстрее, пока не спотыкается и не падает в пустоту. *** Силы возвращаются очень медленно, но неумолимо. Еще вчера, казалось бы, Чимин только и мог, что покорно открывать рот на каждую ложку бульона, а сегодня уже готов в приступе паранойи заклевать несчастного служку за то, что кусочек мяса подозрительно горчит. От себя самого тут же становится тошно, и мальчишке в нагрудный карман немедленно прячется пара монет, от чего тот пугается лишь сильнее. – Передай на кухне, чтоб на меня больше еду не готовили. В ответ что-то согласно пищат и убегают так быстро, что едва не роняют поднос с посудой, и от этого в месте, где было сердце, начинает фантомно ныть. Чимин с опаской поглядывает на свое отражение в зеркале. Подсознательно ожидает увидеть в нем что-то уродливое и незнакомое, но видит только осунувшегося себя с отросшими волосами, скрывающими заостренные уши. Его шрамы надежно спрятаны под одеждой и в глаза не бросаются, это он сам норовит их выцарапать каждому, кто косо посмотрит. Наверное, это глупо – опасаться, что в ближайшее время его снова попытаются именно отравить, но наступать на те же самые грабли больше не хочется, как и перекладывать ответственность за свою жизнь на других. Чимин выглядывает из окна на улицу и с тоской смотрит, как внизу у ярких шатров торговцев под палящим солнцем порхают мужчины, женщины и дети в пестрых полупрозрачных накидках поверх шароваров. Заманчиво, но шрам под ключицей укоризненно зудит, напоминая, чем закончилась его последняя вылазка со стражей, но без кольчуги. Потому Чимин со знанием дела обматывает бинтами плечи и грудь, чтобы металлическая вязь не натирала кожу, а поверх дополнительно замуровывает себя до пят традиционным нарядом из бордового бархата и подпоясывается, цепляя ножны с кинжалом и саблю. Плотная сетка вуали закрывает лицо целиком, но даже сквозь нее видно, что он похож на нелепую вооруженную гусеницу. В таком виде, окруженный млеющей от жары стражей и служанками с кубками воды, готовыми по первому приказанию плеснуть их содержимое на покрытую тканью голову своего господина, Чимин выплывает на улицы города. Кто-то почтительно кланяется, завидев его издалека, но большинство людей шумно текут по своим делам, подобно ручью, огибая его со свитой, как тяжелый неповоротливый камень. Вместо уязвленной гордости в нем трепещет смесь испуганной радости и облегчения, когда очередь у прилавка с фруктами не пропускает его вперед. Наверное, что-то подобное чувствует пугало, на котором наконец-то свили гнездо. Чимин проворно набирает в мешочки финики и изюм, задевая кого-то локтем, и в первый раз в жизни ему кажется, что его приняли за своего. Поначалу он старается покупать только то, что не портится, но голод и ароматные запахи постепенно цепляются за его рукава и уводят его все дальше и дальше, пока он, окончательно не опьянев от вседозволенности, не вгрызается в буханку хлеба, пропитанную острой похлебкой, заляпывая ей вуаль. Хорошо, что неподалеку маячат торговцы, торгующие тканями и украшениями, можно прямо сейчас купить новую и не позориться. Чимин в окружении свиты проворно семенит в их сторону, настойчиво собирая подолом грязь и пыль, но замирает посреди улицы от громкого, разрезающего гул голосов детского плача. Обернувшись на источник звука, он замечает, как маленький мальчик прячется за свою мать и тычет пальцем куда-то вправо, на повозки с ржавыми клетками. Чимин тяжело сглатывает и медленно подходит к ним ближе. Он очень давно не видел в их королевстве рабов. В клетках поменьше пикси связаны в охапки, спинами друг к другу, чтобы не могли расправиться крылья, и тихо переговариваются между собой. Кого-то из них сделают помощником по дому, но при попытке попробовать украсть домашнюю скотину – засушат и сделают оберег. Чимин ежится от одной мысли об этом и переводит взгляд на другую клетку, из которой его пытаются прожечь взглядом. Кто-то очень худой, плотно укутанный в засаленную простыню с головы до пят гневно буравит его красными слезящимися глазами. Очевидно, вампир. Достаточно часто их покупают для охраны амбаров с зерном от грызунов. Какое-то время Чимин ходит между рядами, рассматривая скучающую в бочке русалку, чьи спутанные мокрые волосы пытается расчесать старая беззубая фея, и гномов, играющих в чьи-то кости на табак, но затем его внимание привлекает самая большая клетка, кажущаяся совершенно пустой. Лишь подойдя к ней вплотную, он замечает в углу сидящего на коленях орка. Широкая бледно-зеленая спина истерзана совсем свежими ранами, но боль от них заботит ее обладателя куда меньше облезлой кошки, бодающей сквозь железные прутья его ладонь. Выступающие нижние клыки делают его улыбку немного пугающей, но в глазах столько добродушия и любопытной нежности, что Чимин не может оторвать от него взгляд. Надежда проклевывается в нем тонкой виноградной лозой и обвивается вокруг ребер спонтанным желанием точно так же боднуть эту огромную руку. Его предавали десяток раз, но он так бесконечно устал кусать без разбору всех, кто подходит близко. Возможно, лучше осознанно самому подписать себе приговор и без страха жить, пока его не исполнят? Обойдя клетку, Чимин осторожно присаживается на корточки рядом и снимает вуаль. – Как тебя зовут? Большие золотые глаза смотрят на него с искренним интересом и удивлением. – Намджун. Губы саднит от тени улыбки, и Чимин робко поглаживает задевающую его хвостом кошку. – Ты хотел бы стать моим компаньоном, Намджун? Лицо напротив озаряется светлой клыкастой улыбкой, и ему согласно кивают, громко задевая лбом прутья решетки. От неожиданности Чимин теряет равновесие, садясь прямо на пыльную землю, и впервые за несколько лет беззвучно смеется, обещая себе не жалеть ни о чем. *** Намджун выше его на полторы головы, крупнее в два раза, но каким-то образом умудряется прятаться у него за спиной. Чимин легонько касается его плеча одним пальцем. – Расправь их. Пожалуйста. Его просьбу исполняют мгновенно, но теперь укоризненно смотрят на него сверху вниз. – Вас правда это не смущает?.. Чимин аккуратно поправляет свежие повязки у него на спине. – Тебе правда нечего стыдиться. Происхождение не делает тебя лучше или хуже других. – Тогда почему вы стараетесь не напоминать окружающим о своем? Чимин вздрагивает и инстинктивно тянется к волосам, но те все еще надежно прикрывают его заостренные уши. – К сожалению, это понимают не все. Признаться в собственном малодушии оказывается неожиданно просто. Намджун неловко мнется на месте и явно корит себя за свою пытливую непосредственность, от чего его плечи и голова начинают вновь опускаться вниз под грузом вины. Смотреть на это оказывается неожиданно больно, и Чимин нехотя забирает руками волосы, привлекая к себе внимание просительно-вопросительным: – Мы могли бы быть собой наедине друг с другом?.. Намджун откликается молча ямочками на щеках и услужливо подает ему со стола деревянную шпильку, которую ломает почти в то же мгновение, как сухой прутик, и с сожалением гудит извинения на всех известных ему языках. Чимин улыбается в восхищенном невежестве, не понимая почти ни слова, и занозит обломком палец, чувствуя только то, как по литой броне, в которую он себя заточил, деликатно, неумолимо топчется слон. Изначально планировалось идти на сближение постепенно, но у Намджуна очень длинные ноги, и как-то так получается, что догоняют его в два шага. Когда нужно - припирают к стенке молчанием, но чаще – тихими разговорами о далеких странах и громким басистым смехом, от которого вздрагивает вся ядовитая плесень по правую руку от трона отца. Чимин окружен и оборону держит невесомо и осторожно, как бабочку: кто знает, вдруг его счастью отведен на жизнь всего день. На какие-то вопросы Намджуна он отвечает шепотом, взобравшись на кресло, чтобы тот не посмел наклоняться, а на какие-то – пожимает плечами, пристально глядя в глаза. С высоты его роста и солнечной мудрости иногда трудно увидеть намеки, потому прозрачные границы чего-то уж очень личного приходится обозначать пожирней. Но бывают вопросы, раздевающие догола, на которые не ответить не позволяет совесть. – Почему я? Они по-свински ужинают на ковре, а не за столом, и Намджун как можно непринужденнее потрошит сырого цыпленка, прежде чем сделать непозволительно маленький глоточек вина. Допивая свой кубок залпом, Чимин думает, что это немного нечестно. – Потому что мне показалось, что я смогу тебе доверять. И вручает большие серебряные приборы, чтобы разделывать его было удобнее. – Ты улыбался, находясь в кошмарном сне, и я подумал, что смог бы его закончить. Намджун шумно сглатывает и подливает себе и ему вина. – Я оправдываю ваше доверие? В золотых глазах искрит искреннее беспокойство, и Чимину отчаянно хочется трижды коснуться губами напряженной морщины на его лбу. – А я закончил твой кошмар? Надежда в его вопросе не помещается за привычный щит из лукавства, и ее замечает даже Намджун. По румянцу ли на его щеках, по поверхностным вдохам и выдохам – Намджун чувствует эту интимность и на мгновение замирает, понимая, что ответы на некоторые вопросы могут быть очевидны, и потому так щекотно и голо, когда этот ответ пробуешь сказать вслух. Осторожно, на пробу он пожимает плечами и улыбается, честно глядя Чимину в глаза. *** С каждым днем Намджун все больше становится его тенью и светом. На советах и встречах с послами он рядом незримо для него самого, но чувствительно шейными позвонками, а после заката – тушит все свечи и плотно зашторивает окна в его покоях, с молчаливой заботой ревнуя к луне. В потемках Чимин внимательно слушает каждый его осторожный шорох и громкий звук. Представляет его, потешно свернувшегося на кресле, и жмурится, будто смотрит на солнце. Сегодня, правда, сон к нему не идет, и Намджун, будто видя Чимина насквозь, грозится привести его за руку. – Вы не спите четвертый час, – раздается громким укоризненным шепотом. – А вам завтра рано вставать. Чимин улыбается и послушно зевает, елозя щекой по подушке. – Тебе тоже. Потому возвращайся к себе в покои и дай хоть кому-то из нас поспать. Из угла комнаты слышится такой тяжкий вздох, что Чимина вдавливает в матрас. – Что вас гложет? К его кровати подходят вплотную и приковывают себя упрямством и преданностью прямо к изножью. – Ну же, не жадничайте. Вас разве в детстве не учили делиться? – Меня в детстве много учили врать. Ему томительно грустно, и от этого хочется как можно дольше слушать Намджуна, потому он с готовностью подставляется всем собой под мягкое: – Ученик из вас отвратительный. Пару мгновений для смелости Чимин залпом пьет вязкую доверительную тишину и, когда не хватает воздуха, шепчет: – Хочешь, я подарю тебе свободу? В темноте чужое молчание кажется нечитаемым, и Чимин взволнованно добавляет: – Я выбью указ, чтоб до конца твоих дней никто в королевстве не посмел тебя тронуть и… – За что вы так? Тихое, горько-соленое, как полынь на могиле кого-то родного. Чимин осекается и рассыпает все заготовленные слова. Все его существо мечется раненым зверем между ужасом боли, которую он, не хотя того, причинил, и желанием прикоснуться к хрупкой надежде. Потерявшийся сам в себе, он только и может, что слушать шум крови в ушах и скрип половиц совсем близко под тяжестью якоря, который вопреки всем законам мешает идти ко дну. – Я все для вас сделаю. Только скажите. В каждом слове его столько кровоточащей правды, что сказать вслух – равносильно содрать это слепое доверие до костей. Чимин нащупывает его большую ладонь в темноте и сипит едва слышно, пряча лицо, желая спрятаться целиком на ее линии сердца: – Я тебе нравлюсь?.. Все внутри обрывается лепесток за лепестком, в такт глухим ударам по ребрам. – Да. Спокойное и улыбчивое, теплым шепотом на ухо, так что камень с души тает, как лед. – Мне сладко вас видеть, слышать и чувствовать. Намджун почти касается губами его волос, продолжая дальше шептать то в затылок, то в темя, то в левый висок, будто ищет, где сможет пробиться своими словами в его непутевую голову: – Вы нужны мне. Как господин, который никогда не приказывает. Как спаситель, которому страшно получить благодарность. Как тот, кто замечает все, но продолжает возвращаться взглядом ко мне. Больше всего мне хочется быть причиной вашей улыбки… Задыхаясь от облегчения, Чимин шумно втягивает носом воздух под ласковое и лучистое: – …но я абсолютно не против ваших слез мне в ладонь. В благодарность он невесомо изучает своими губами чужие мозоли. – Мне было так страшно этим вопросом тебя хоть к чему-нибудь обязать. Если бы ты сказал нет, я все равно был бы счастлив просто быть твоим другом и… – Вы можете сколько угодно обвинять себя и уничижать за грехи, но вы чище душой очень многих, кого я знал. Очень бережно Намджун, укутав его в одеяло, перетаскивает его к себе на колени и устраивает головой у себя на плече. – Вас беспокоят только мои желания, когда вы сами сгораете от нужды, чтобы вас согрели. Чимин обнимает его всем собой, чувствуя, как эти слова смывают с него грязь, и она течет по лицу, понемногу затапливая чужую ключицу. – Пожалуйста, позвольте мне о вас позаботиться. Эта просьба настойчиво разрезает каждый узел и страх, все, за что он держался, что держало его, и Чимин не выдерживает. Обмякает и соглашается, бодая Намджуна в плечо. Голодная бездна в его грудной клетке примет любую нежность, которая в нее сорвется. Он млеет от целомудренного поцелуя в лоб, когда Намджун усаживает его на кровать, и жмурится, когда тот впускает в покои и смежную с ними купальню румяный со сна рассвет. Через пару мгновений к нему возвращаются и вновь берут на руки. – Хочу видеть вас. И чтобы вы наконец-то увидели себя. Его относят к бассейну и аккуратно ставят голыми пятками на холодную расписную плитку. По периметру комнату усеивают зеркала, и со всех сторон, куда ни отведи взгляд, его окружают он сам и томительная покорность, с которой он позволяет распутывать себя из одеяла и снимать ночную рубашку. Чимину хочется спрятаться, и он смотрит Намджуну в глаза, но в них он отражается четче, чем в любом зеркале. И в тысячу раз красивее. Лишь когда тот улыбается ему чуть смущенно и тянется к своей рубашке, Чимин, мягко вспыхивая, закрывает глаза. Так почему-то кажется сейчас правильнее. Право смотреть на него нагим ему хочется заслужить. А пока что достаточно просто чувствовать, как его берут за руки и шаг за шагом помогают спуститься в бассейн. Едва вода успевает облизнуть холодом его тело, как Намджун прижимает его спиной к себе, поджигая несколькими поцелуями плечи. – Пожалуйста, откройте глаза. И Чимин с готовностью откликается на его просьбу. Поверхностно выдыхая, он наблюдает, как Намджун мягко массирует его предплечья своими большими ладоням, прежде чем наклониться и аккуратно поцеловать в шею. Клыки едва задевают кожу, и внутри сводит желанием получить от них след. Сквозь ресницы Чимин любуется каждым его движением. Рваный шрам от стрелы на груди теряет свое уродство под длинными зеленоватыми пальцами, оглаживающими его края, и теперь кажется, будто над его сердцем неумело нарисовали звезду. Все его тело – лишь холст, и Намджун густо льет светлую нежность поверх всего, что прожгло его черной краской. Целует длинный шрам от ножа под лопаткой, касается носом другой – и будто намертво пришивает ему большие пушистые крылья. Сбивчиво и нелепо, Чимин шепчет слова благодарности, и эхо милосердно подхватывает их, чтобы каждое слово звучало смелее его самого. Чем ниже он чувствует прикосновения Намджуна – тем сильнее наливаются жаром щеки. Он податливо выгибается навстречу рукам, оглаживающих его от живота к бедрам, подставляется под рассеянные поцелуи и ахает, инстинктивно прижавшись ближе. Намджун горячо, тяжело упирается ему в ягодицы и позвоночник. Он буквально чувствует, как от желания тот пульсирует, серединой спины. Сзади него испуганно, пристыженно цепенеют, а у Чимина от больного желания подгибаются ноги. Просяще, рвано вздыхая, он трется затылком и уверенно направляет руку Намджуна в низ своего живота. Его напряженный член легко помещается в его ладонь целиком, и Чимин тихо всхлипывает, когда из опасения причинить боль его на пробу касаются, лишь едва согнув пальцы. – Я доверяю тебе целиком. Ты не ранишь меня. Намджун зарывается носом в его волосы и рвано, глубоко вдыхает его запах, от чего по спине прокатывается искристая дрожь. Очень осторожно, он плотнее обхватывает его член ладонью и с нажимом проводит большим пальцем по головке. Стон Чимина хрустально ломается под потолком. Намджун медленно наращивает темп, понемногу начиная двигать ладонью, и от удовольствия Чимин хнычет, уверенно становясь стопами на его ступни, чтобы стать чуточку выше. Ему отчаянно хочется сделать хоть немного приятно и самому. Он старательно раскрывает себя, чтоб основание члена Намджуна легло ему между ягодиц, и как можно плотнее вжимается бедрами, начиная подмахивать в такт тому, как его ласкают рукой. Намджун хрипло сдавленно взрыкивает, сжимая его резче и туже, и перехватывает крепко свободной рукой поперек груди. От собственной беззащитности и ведомости, от сбивчивых быстрых движений по его плоти и тяжелеющего дыхания ему на ухо у Чимина кружится голова. Ему одновременно и страшно представить, как Намджун двигался бы у него внутри, и страшно, чудовищно этого хочется. От этих мыслей, от того, с каким благодарным отчаянием и громким плеском воды об него трутся, Чимин плаксиво мычит. Чтоб еще больше продемонстрировать свое желание, он тянет руку Намджуна к своему лицу и мокро обхватывает его указательный и средний палец губами. Намджун глухо прерывисто стонет, целуя его за ухом, и Чимин чувствует, как пальцы у него во рту мелко дрожат. Обещающе, он как можно плотнее сжимает губы, пытается посильнее втянуть щеки и насадиться поглубже, но как ни старается – не может заглотить больше двух фаланг, и по лицу у него от усердия катятся слезы. Еще никогда в жизни ему не было так хорошо. Все внутри готово вот-вот взорваться от неумолимо накатывающего оргазма, но Чимин цепляется за чужие рваные вдохи и выдохи, стараясь Намджуна ни на мгновение не обогнать. Поэтому сложно понять, от чего именно его накрывает первым: движений руки, с силой выцеживающей из него удовольствие, мягко нажавших ему на язык пальцев или стона, с которым Намджун заливает спермой его лопатки. В горле коротко, звонко надламывается, и последнее, что Чимин чувствует, отключаясь – трепет, с которым его прижимают к себе. *** В отличие от него самого, Намджун ему свободу не предлагает. Он молча дарит ее, прячет на видном месте, чтобы Чимин не понял, что это она, но каждый день пользовался. Захватывающие книги, разбросанные у него по столу поверх свитков с черновиками закона, кровоточащих правками от советников. Помятая, отвоеванная у столба афиша бродячего цирка, который только сегодня и только сейчас, аккурат в день публичной казни. Шумный котенок с фиолетовыми глазами, сбрасывающий стопку бессмысленных деловых писем, на которые совершенно точно можно не отвечать. Впервые в жизни Чимина появляется право выбора, и он изо всех сил старается себя за него не винить. Поначалу получается плохо. Но Намджун не торопит его. Смахивает, как паутину, висящее по углам и прозрачное «Давайте сбежим», чтоб еще больше его не тревожить. Чимин замечает каждую из его тонких, как канаты, уловок и не знает, чем его заслужил. Своей заботой Намджун дарит ему нежное детство и жаркую юность, и Чимин понемногу начинает взрослеть. Чем больше он думает, как слепо он бьется о малейшее зло в королевстве, ломая кости в надежде проломить лед, тем сильнее становится очевидно: это битва стекла и камня. Он не сможет иначе, и когда-нибудь это окончательно, точно его убьет. Признавать свою слабость горько и страшно, но это помогает наконец-то прозреть и заметить спасение на расстоянии шага. Однажды, когда Намджун вместе с Тэхеном тщетно возятся с воздушным змеем и даже не замечают в азарте пропажу Чонгука, Чимин взволнованно отправляется на поиски младшего брата, решив раньше времени не ставить на уши стражу, и по чистой случайности находит его в зале для заседаний придворных советников своего отца. Охрана послушно пустила юного принца, и теперь он пыльным, никем не замеченным воробьем хохлится в углу комнаты, усевшись новехонькими портками на пол. Чимин с облегчением улыбается и беззвучно садится рядом, шутливо задевая его колено своим, когда на него недовольно шикают, прижимая палец к губам. Идет обсуждение повышения налога на землю, и Чонгук хмурится, силясь не упустить ни единого слова. С робким неверием Чимин всматривается в его глаза и в первый раз замечает за их любознательной синевой глубокое, обманчиво тихое море. Воду, которая гораздо сильнее, мудрее и терпеливее его самого. Чимин видит, каким взглядом смотрит его всегда вежливый и послушный брат на совет, и ему слышится звук, с которым разрушаются камни. Еще несколько месяцев он ищет и другие подтверждения своему озарению, и чем больше времени он уделяет Чонгуку, тем больше он убеждается, что тот уже знает гораздо больше него обо всем, что происходит в их королевстве. Знает, в какие места можно попробовать аккуратно давить, чтобы часть дворцовых интриг и несправедливости к простым людям рухнула, как карточный домик. Терновый венок наследника престола теперь вспарывает виски не ответственностью, не страхом, а пониманием, что обязан принадлежать не ему. И от этого дышать становится легче. Вот только, когда он решается окончательно, колени все равно почему-то немеют, не давая сделать последний шаг. На несколько бесконечных минут Чимин замирает у дверей в королевские покои, прежде чем под косые любопытные взгляды стражи все же войти в них. Горло саднит, и голос звучит незнакомо. Будто в первый раз осмелился заговорить тот, кем благодаря Намджуну он стал. – Отец, мне нужно тебе кое-что сказать. Собственные слова сжигают мосты, и он умывает руки их пеплом. *** Церемония передачи права престолонаследования проходит немногим дольше удара закаленного клинка по кандалам. Кто-то смотрит на него со злорадством, кто-то – с ликованием и облегчением, но для Чимина имеет значение только сдержанное, холодное не по годам обещание в глазах Чонгука. И то, как Намджун с показательно серьезным лицом светится изнутри, привычно становясь у него за спиной. Становясь для него каменной стеной, на которую Чимин с облегчением опирается, но за которой больше не будет скрываться от правды и себя самого. Когда после заката они возвращаются в его покои, глаза невыносимо начинает щипать то ли от ритуальной краски, которую он неловко размазал по лицу под конец, то ли от незнакомого чувства легкости и пустоты. Будто все гнилостные сорняки из него вырвали разом, и что-то доверчивое и светлое наконец-то снова сможет в нем вырасти. Намджун торжественно зажигает в комнате свечи и зачем-то опускается перед ним ниц, но поднять его с пола ни уговоры, ни просьбы не могут. Чимину не остается ничего, кроме как опуститься на колени с ним рядом и накрыть его широкую согбенную спину собой. Насколько вообще может накрыть подорожник секвойю. – Спасибо. Сквозь ткань рубашки он бережно гладит руками давно зажившие шрамы от плети и жмется губами к скалистым позвонкам в благодарности, у которой нет и не будет конца. И конечно, у него в ногах тут же тяжко вздыхают, вежливо и очень несправедливо отказываясь ее принимать. – Вы сделали этот выбор сами. Я могу только догадываться, но никогда не почувствую, чего он вам стоил. Чимин мог бы очень долго с ним спорить, но теперь в их распоряжении все время их жизни, и он улыбается, понимая, что не готов терять ни минуты. Хулигански и ласково он бодает кончиком пальца Намджуна в бок, от чего тот немедленно взбрыкивает, опрокидывая его спиной на пол, и тут же смотрит с испуганным беспокойством, не обращая никакого внимания на его тихий заливистый смех. Широко улыбаясь, Чимин смотрит в его золотые глаза и завидует себе так, что вот-вот заплачет. – Когда ты назовешь меня по имени? Он легонько тянет Намджуна за рукав, чтобы тот лег с ним рядом, и они оба могли любоваться на причудливый танец теней, пляшущих вверх ногами на потолке. Но, устроившись рядом, Намджун неловко пожимает плечами и не отводит глаз от него. У Чимина теплеют щеки, и он закрывает глаза, чтобы лучше этот взгляд чувствовать. – Ты ведь знаешь, что я хочу принадлежать не только себе, но и тебе? Голос Намджуна звучит настороженно и едва заметно горчит: – И что же мешает вашему желанию? Чимин с сопением забирается на него сверху и укоризненно клюет носом в солнечное сплетение. – Твое нежелание принять меня в дар. Намджун грустно улыбается, оглаживая его бедра, и аккуратно сдвигает Чимина выше, к себе на живот. – Я не могу и не хочу делать вам больно и травмировать вас. Чимин наклоняется к его губам и легко лижет нижнюю, собираясь воровато сорвать поцелуй. – Ты сделаешь только приятно, клянусь. Я позабочусь об этом. Долго томившееся желание близости переполняет его, и он капля за каплей делится им в отзывчиво принимающие его губы. От пьяной глубины поцелуя клыки Намджуна чувствительно вжимаются ему в подбородок, и Чимин хнычет, нехотя отстраняясь. – Мы еще даже не начали, а я, как подросток, готов спустить в штаны. Намджун улыбается, склоняя голову набок, и накрывает его пах ладонью. – И правда готовы, – он мягко давит сквозь ткань на головку и ствол, окатывая вязкой искрящейся темнотой во взгляде. Чимин выгибается навстречу прикосновению и стаскивает ритуальное платье, оставаясь нагим. – Если ты продолжишь сейчас меня трогать – я стану очень грязным, – он слегка потирается сочащимся членом о длинные пальцы и шепчет: – Тебе нравится, когда я грязный? Он проводит у себя по виску, где багровая краска нанесена гуще всего, мажет ей по соскам, и с гортанным стоном Намджун прижимает его грудью к своим губам. От того, как он с силой всасывает по очереди каждый из них, задевая зубами, Чимин звонко стонет и обильно течет от желания большего ему на живот. – Подожди, подожди… – шепчет он загнанно, и Намджун отпускает его мгновенно, заглядывая ему в душу с диким, сошедшим с ума обожанием. – Я хочу кончить, чувствуя тебя внутри, – Чимин успокаивающе целует в центр его ладони и, опираясь на его руки, не с первой попытки встает. Колени от сладости ватные, и он с облечением на них падает, едва шагнув на ковер. Кое-как доползя до резного шкафа, он быстро достает заранее заготовленную бутылку с ароматным маслом и тонкую резиновую трубку с металлическим наконечником. – Иди ко мне, – шепчет он, оборачиваясь через плечо, и Намджун покорно подходит ближе и садится с ним рядом, кладя подбородок ему на плечо. На лежащие перед ними предметы он смотрит с неуверенностью и опаской, и Чимин ласково трется своей щекой о его. – Я готовился, чтобы принять тебя, но мне понадобится твоя помощь. Намджун неуверенно кивает и завороженно наблюдает за тем, как Чимин смазывает наконечник трубки, растягивает ее свободный конец по горлышку бутылки и, наконец, становится перед ним на четвереньки. У Чимина горит лицо, уши и шея, и он рад, что в полумраке свечей Намджун его видит таким. – Вставь в меня, пожалуйста, наконечник и держи бутылку навесу, пока она почти не опустеет. Меня надо хорошо смазать внутри. Намджун взволнованно кивает, и Чимин отворачивается, опуская голову вниз. Кусает губы, когда его целуют в ямочки на пояснице, и звонко, надломлено стонет от неожиданности, когда его мокро лижут меж ягодиц, прежде чем вставить наконечник. Когда жидкость понемногу начинает его наполнять, он старательно расслабляется и делает глубокие, осторожные вдохи, приучая свое нутро к инородному тянущему чувству внутри. Ему больно совсем немного, но не от вливаемого глубоко в него литра масла, а от осторожных, невесомых поглаживаний Намджуна по пояснице. – Почти опустела, – шепчет он через какое-то время, и Чимин с облегчением выдыхает. – Мне принести для вас полотенце? – Да, пожалуйста. Чимин достает наконечник трубки и поспешно зажимает себя кончиками пальцев. С тихим стоном он убирает их только тогда, когда его бережно поднимают и усаживают на целую стопку, но от запоздало, внезапно накатывающего стыда внутри все сжимается, и из него не вытекает ни капли. Намджун поглаживает его раздутый живот и мягко целует Чимина в веки, щеки и нос. – Пожалуйста, не стесняйтесь меня. Он касается его лба своим и забирает его взмокшие волосы за уши, начиная аккуратно массировать затылок, пока от его прикосновений Чимин не издает тихий всхлип. Комната наполняется терпким сладким запахом масла, и Намджун с нажимом проводит по его напряженным бедрам. – Умница. Вы такой умница. Чимин тонко протяжно стонет, когда его глубоко целуют и слегка надавливают пальцами на живот. Ему нравится, что Намджун помогает ему, и он доверчиво обнимает его руками за шею, слегка приподнимаясь над мокрыми полотенцами, чтобы масло легче лилось. Когда внутри наконец-то становится пусто, а бедрам и промежности – скользко, Чимин жарко шепчет ему на ухо: – Поможешь меня растянуть? Намджун коротко кивает и на мгновение крепче сжимает его в объятиях, прежде чем отпустить, чтобы Чимин мог развернуться к нему спиной и усесться на пятки. – Смажь несколько пальцев и аккуратно вводи их по одному. На какое-то время сзади становится очень тихо, и любопытство настаивает, чтобы Чимин обернулся, но он доверяет и знает, что Намджун волнуется гораздо больше него, потому покорно ждет. Осторожно, едва надавливая, его наконец касаются между ягодиц и шепчут с повинной: – Я масло случайно пролил на ковер. Чимин прыскает и от этого подается назад, впуская в себя сразу две фаланги. – Все в порядке, – он прислушивается к ощущениям и тихо вздыхает, когда его на пробу оглаживают внутри по кругу. – Можешь протолкнуть глубже. Он чувствует, как его ягодицу мягко сжимают, чуть отведя в сторону, и палец погружается в него до костяшки. Сфинктер пульсирует от натяжения, и Чимин тихо просит: – Еще. Целуя его между лопаток и стекая короткими поцелуями по позвоночнику, Намджун отвлекает от проникновения и в этот раз вводит медленно, но сразу на всю длину. Чимин бессвязно мычит, когда большим пальцем оглаживают его растянутое скользкое кольцо мышц и шепчут: – Вы такой нежный внутри… Намджун раздвигает, прокручивает в нем пальцы, и член Чимина тяжело дергается от болезненно-приятных ощущений. Его так аккуратно испытывают на прочность, но, кажется, он вот-вот сломается. Когда он чувствует, как к нему приставляют третий палец, Намджун тихо спрашивает: – Можно?.. Чимин раскрывает себя сильнее ладонями, будто это хоть как-то сможет помочь, и кивает. Сейчас ему плохо и хорошо, он теряется между этими двумя чувствами в обжигающей наполненности. Три пальца Намджуна – это уже больше чем все, чем он готовил себя, но с толщиной его члена смогут сравниться не меньше пяти. Он тянется рукой, чтобы приласкать и отвлечь себя, но Намджун чутко касается его первым и перестает разводить пальцы внутри. – Мы никуда не торопимся, – его нежно целуют за ухом и неторопливо оглаживают тугим кулаком, пока у его тела на сопротивление не остается никаких сил. Коротко, тихо Чимин стонет от накатывающего с новой силой возбуждения и насаживается на пальцы сам. Намджун замечает его движение и немного сгибает их в нем, от чего наконец-то становится безоговорочно хорошо и получается только просяще скулить. – Вот так, сделай так еще, пожалуйста… Внутри старательно давят на чувствительный комок нервов, наращивая темп проникновения, и Чимин начинает мелко дрожать. Он был создан, чтоб Намджун смог сделать с ним это. – Попробуй добавить оставшиеся два. – Но… – Пожалуйста. Он примет их. У него получится. Тянущая боль распустилась в больное желание, чтобы его телом воспользовались как можно скорее. Он так долго, так страстно хотел сделать Намджуну приятно, что просто не сможет дольше терпеть. Принятие своей безоговорочной, нуждающейся принадлежности ему и только ему мешает Чимину потерять связь с реальностью, и он ощущает все то же, но приумноженное чувство мучительного распирания мышц, только отношение к этой боли меняется. Все его существо сосредоточено на том, как неторопливо и вязко Намджун продолжает его ласкать, и Чимин с благодарностью трется об его руку. Он принимает Намджуна таким, какой он есть. Самого доброго, чистого, мудрого. Родного и близкого в своих прекрасных несовершенствах. Чимин принимает его. Он чувствует это, впитывает всем собой, и боль медленно отступает, оставляя лишь бесконечно правильную наполненность внутри. – Вы так сильно дрожите, – Намджун беспокойно зарывается носом в его волосы. – Пожалуйста, не бойтесь сказать, если я делаю что-то не так… Чимин осторожно соскальзывает с его пальцев и наконец разворачивается к нему лицом, улыбаясь и выбирая, куда в первую очередь хочет его целовать. Под раздачу попадает лоб, иссеченный следами тревог, скулы и неуверенная улыбка, появляющаяся в ответ на любимых губах. – Я готов для тебя, – шепчет он в них и тянется к завязкам на его свободных штанах. Чимин чувствует в опустевшем нутре неприятную, капризную пустоту, и от жажды поскорее избавиться от нее трясутся руки. Намджун под его пальцами полутвердый, слишком переживающий за него, чтобы почувствовать здесь и сейчас желание в полной мере, и он просто обязан ему помочь. Наконец, общими их усилиями узлы поддаются, и Чимин в томительном предвкушении проводит руками по его бедрам сквозь ткань. – Я посмотрю на тебя, можно?.. Намджун не отвечает, отводя взгляд, но мягко накрывает его руки своими и помогает раздеть себя догола. Чимин гладит, целует его, куда только может дотянуться, и повторяет не шепотом, а в полную силу голоса, игнорируя пугливость интимности и тишину: – Красивый… Какой же ты замечательный и красивый. Он бы тысячу раз сказал это вслух, лишь бы Намджун его слушал и слышал. Но для начала попробует сделать так, чтобы он это рядом с ним чувствовал. Чимин знает, что на него самого Намджун будет смотреть безотрывно, и садится скользкими ягодицами ему на колени, обхватывая его член двумя руками и прижимая к себе. Медленно, изучающе он ведет пальцами вдоль сплетения выступающих на стволе вен и наклоняется, чтобы коснуться губами уздечки в обещающем поцелуе. Дыхание Намджуна становится тяжелее, и Чимин чувствует, как его робко поглаживают по волосам. – Вы не обязаны это… Стараясь охватить лаской как можно больше, он размашисто лижет головку, даже зная, что та все равно ни за что целиком не поместится ему в рот. Все для того, чтобы это горькое, несправедливое оборвалось испуганным сдавленным стоном. Чимин трется о шелк чувствительной кожи щеками и носом, целуя, вылизывая со всей тщательностью снова и снова, и чувствует, как под тихие, почти жалостливые всхлипы Намджун окончательно твердеет в его руках. От его неискушенности и подростковой чувствительности, от того, что ему явно никто никогда не делал так хорошо, Чимину хочется плакать. Он помогает себе, двигая плотным кольцом из рук, пока от желания на головке не выступает прозрачная крупная капля. Сокровище, которое он на глазах у Намджуна с трепетом забирает себе, выпивая губами медленно, как медовый напиток. Намджун завороженно прикасается пальцами к его губам, и Чимин мягко ему улыбается. – Ты восхитительный. Хочешь попробовать? Всем своим видом Намджун показывает, что не уверен, но в последний момент накрывает его губы своими, и Чимин отзывчиво делится с ним его вкусом, нежно зарываясь пальцами в его волосы, прижимаясь всем собой. Поцелуй обрывается только потому, что дыхания не хватает, и они тяжело упираются друг другу в лоб. В ушах шумит от громкого эха невысказанного словами, и Чимину не терпится до хрипоты прокричать это жестами. Остатки масла он густо льет по члену Намджуну, размазывая их ладонями, и откидывается на ковер, приглашающе разводя ноги. Намджун кусает губы и с трепетом оглаживает его живот. Ему страшно, он все еще не верит в то, что у них получится это сделать, и Чимин за руку тянет его на себя, обнимая, на сколько хватает сил: – Ты исцелил меня. И никогда не сможешь сломать, слышишь? Тяжелый, налитой член касается его нижних ребер, и Чимин тяжело сглатывает от одной мысли, что сможет почувствовать Намджуна так глубоко в себе. – Пожалуйста, позволь мне принадлежать тебе не только душой, но и телом. На несколько оглушительных ударов сердца Намджун в его руках замирает, прежде чем прикоснуться губами к его виску, тяжело шепча: – Вы сможете остановить меня в любой момент. Когда тот отстраняется и целует его широко разведенные колени, Чимин уже знает, что не сможет остановить его никогда. Нет и не может быть чего-то важнее отдать себя ему без остатка. Горячая скользкая головка касается его ягодиц, и Чимин раскрывает себя руками, как только может, медленно выдыхая. Вся его сила воли уходит на то, чтобы сосредоточиться на дыхании и постараться расслабиться, позволяя Намджуну миллиметр за миллиметром в него проникать. От растяжения внутри все сначала горит, а потом превращается в пепел, стоит услышать хриплый, надсадный стон. Намджун обнимает его за ноги, целует в щиколотку и почти болезненно жмурится, делая осторожный, совсем короткий толчок. Проникая в него едва ли до половины. У Чимина из глаз сыплются звезды, но он видит только Намджуна, который едва не плачет от того, насколько ему в нем хорошо. В горячечном, незнакомом ему доселе удовольствии он сбивчиво шепчет ему нежности на всех знакомых ему наречиях, и Чимин понимает их все. Какое-то время его боль слушает их вместе с ним, но все же совестливо, незаметно уходит, оставляя эти слова только для них двоих. Немного привыкнув к одуряющей горячей тесноте в нем, Намджун касается его мягкого члена пальцами и пытливо заглядывает в глаза, боясь увидеть в них слезы. Но Чимин лишь тепло ему улыбается и накрывает его руку своей, помогая себя ласкать. Возбуждение возвращается не спеша, но приводит за руку эйфорию и искристое облегчение от того, что у него действительно получается. Очень осторожно Чимин пробует двигаться, насаживаясь немного глубже, и чувствует только непривычную растянутость своего податливого нутра и то, как от этого его член дергается Намджуну в ладонь. Он задерживает дыхание и тянет его, глухо мычащего, кусающего от напряжения губы, за предплечья ближе к себе, не давая останавливаться до тех пор, пока окончательно не соприкоснутся их бедра. С тихим стоном Чимин выдыхает и чувствует, как Намджун пульсирует в нем так глубоко внутри, что они буквально становятся одним целым. Их губы сливаются в поцелуе, и он обнимает его всем собой, надежно запечатывая этот момент в бесконечности в своей голове, прежде чем прошептать: – Двигайся. Чтобы не придавить его своим весом, Намджун аккуратно переворачивает их двоих, ложась на спину, и легко придерживает за лопатки, делая первый неуверенный толчок. От того, как внутри все сладко сжимается, будто стараясь его в себе удержать, Чимин коротко всхлипывает и хватается за его плечи. – Смелее, – он целует Намджуна во взмокший лоб и потирается членом о его твердый живот. – Мне так хорошо с тобой… Ему улыбаются и шепотом вторят, сильнее двигая бедрами и тем самым выбивая из них общий, звучащий в унисон стон. Минута за минутой Намджун наращивает темп, пока не становятся слышны звуки влажных звонких ударов кожа о кожу, и Чимин от удовольствия не закатывает глаза. Сейчас его тело ему, с одной стороны, не принадлежит, целиком и полностью им владеют, но он продолжает его каждой распахнутой клеткой чувствовать. Еще несколько вдохов-выдохов, еще пару уверенных резких движений глубоко в нем – и душа из него вылетит, чтоб на одно мгновение полюбоваться со стороны, как они друг другом здесь и сейчас живут, как непростительно они счастливы. Чимин тяжело дышит и осторожно упирается руками Намджуну в грудь, выпрямляясь на нем. Он видит, как натянут его напряженный, блестящий от пота и смазки живот, и завороженно оглаживает очертания распирающего его члена. Опьяненный, любующийся им сквозь ресницы Намджун сжимает его за ягодицы и замирает, прежде чем коротко толкнуться сквозь кожу прямо в его ладонь, от чего тот ахает и сильнее сжимается. Чувствуя, как они оба балансируют на грани, как тяжелеет пульсация в нем, Чимин ему улыбается и с силой проводит ладонями по выступающей головке, лаская ее прямо сквозь себя. От этого с гортанным стоном Намджун пытается из него выйти, но стоит Чимину ощутить горячие мощные толчки его спермы внутри, как он умоляюще скулит, прижимая к себе его руки и не давая этого сделать. Он часто поверхностно дышит и позволяет наполнять себя, пока сперма не начинает стекать по его бедрам и пачкать Намджуна, и тихо, почти беззвучно кончает ему на живот. В измождении он падает в раскрытые для него бережные объятия и вяло ерзает, пока наконец не утыкается Намджуну носом в висок. – Теперь я твой целиком от первой и до последней буквы. Интересно, это можно услышать, произнеся мое имя вслух?.. Задавая этот вопрос почти в шутку, он на самом деле не рассчитывает ни на что. И потому робкое, улетающее в тишину пронзительно нежным – Чимин он едва успевает поймать своими губами на выдохе.