Sextember

Поговаривают, что, если долго смотреть в Бездну, Бездна начинает смотреть на тебя. Проблемы такого рода Юнги не нужны совершенно, потому он интервально буравит ее краткими взглядами, профессионально впитавшись в барную стойку. Вжимается щекой в ладонь и лишь изредка отрывается от созерцания плевка виски на донышке стакана в сторону танцпола. По большому счету, на Бездну можно вообще не смотреть, ведь он каждым позвонком ее чувствует. Но Намджун говорил, что с таким же успехом чувствовать он может остеохондроз, так что лучше не рисковать. И топтаться одним глазком по солнечному неону чужих волос, время от времени спрыгивая на металлическое кольцо в чокере или путаясь в сетке на животе. Пространство вокруг Бездны сияет и переливается с каждым ее изящным движением, заставляя Икаров со спермотоксикозом подлетать все ближе и ближе, а Юнги на табурете – плавиться тухлым огарком свечи. Кто бы что там ни говорил, но их охота – это всегда красиво. Особенно, если ее пересрать. Ведомый этими нехитрыми рассуждениями, он нехотя стекает ногами на загаженный пол, потому что Бездну за кольцо на шее уже во всю тянут в сторону уборной. Торопливо, почти вазелиново, Юнги протискивается сквозь толпу, немного дурея от светомузыки и запаха пота, но все же успевает подбитой молью впорхнуть за ними в мужской туалет прежде, чем дверь закроют изнутри. Потому что выносить запертую дверь с ноги – это для Чонгука. Юнги же больше нравится выносить разрывными мозг. Вот только Полицейской Инспекции Загробных Девиантных Ассоциаций глубоко похуй, что ему нравится, потому действует он нестрого, но по регламенту. – Господа хорошие, для начала отойдите друг от друга так, чтобы мне при всем желании не удалось подстрелить вас из шокера одним нажатием пальца. Массивная ладонь с затылка Бездны, пытающаяся вжать ее кукольное лицо себе в пах, тем не менее исчезать не торопится. – Он уже достиг возраста согласия, че вы начинаете… Щедро обделенный природой по всем фронтам молодой человек выглядит настолько разочарованным, что в параллельной вселенной Юнги даже стало бы его жаль. – Право слово, инспектор… Бездна насмешливо смотрит на него ясно-понятно-голубым взглядом, с кое-где проглядывающей из-под линз краснотой. – Мне действительно семнадцать. И довольно давно. Чтобы не было слышно, как его уровень юмора пробивает дно, Юнги демонстративно закашливается, доставая свободной рукой из кармана куртки полицейский жетон и гипнометр с зашкаливающими показателями. – Вы, – наводит он дуло шокера на проглядывающий сквозь сетку нежный бок, – обвиняетесь в охоте на людей и имеете право хранить молчание… Без пяти литров крови труп с такой злобой и яростью дергает пушистые светлые пряди на чужой макушке, что оружие моментально меняет курс на его мошонку. – А вы – имеете право немедленно пойти нахуй и забыть все, что только что произошло . Закаляемая годами магической практики сталь в его голосе ударяет по человеческому сознанию так, что ей невозможно не подчиниться. Семьдесят килограмм всего, что он презирает, послушно ретируются из уборной, и Юнги с наслаждением захлопывает за ними дверь, запирая ее изнутри. Вокруг наконец воцаряется тишина, разбавляемая едва слышным тошнотным битом и отдающая напряжением в кончики пальцев. Юнги смотрит на шокер, теперь выглядывающий из кармана, на плесень на кафеле, на изношенные до отставшей по краю подошвы носки чужих ботинок и на один-единственный вдох задыхается. – Так и будете просто стоять, инспектор?.. Аккуратно-дерзкое до такой степени, что ласковая улыбка, играющая на пухлых губах, четко слышна. Но Юнги все равно хочет ее увидеть. Не упустить, как острые белые зубы в нетерпении закусят нижнюю, едва не царапая кожу кривоватым правым клыком. И когда это происходит – на грани слышимости приказывает снять шорты и куцую кофту, следя за тем, как от этого вздрагивают чужие ресницы. Так трепетно, будто сердце их обладателя все еще может взволнованно биться. Потертая джинсовая ткань неохотно покидает крепкие бледные бедра, цепляясь за сетку колгот и надрывая ее в нескольких местах, и у Юнги пересыхает во рту. Его уже хотят. Его так открыто, бесстыдно хотят, что это должно быть больно – когда нити так туго впиваются в нежную, пачкающую низ живота смазкой плоть. Юнги очень хочется оттянуть эту сетку и медленно провести по тонким длинным вмятинам языком. Но от фантазий, которые легко можно претворить в сложившейся ситуации в реальность, его отвлекают чужие мягкие пальцы, которые без труда находят его взгляд. Привлекают к себе внимание, шлепнув резинкой колгот по твердому плоскому животу, и плавно ведут выше по голой коже, замирая подушечками на пробитых серебристыми гвоздиками сосках. Слегка, едва уловимо подрагивая в немом Тебе нравится? Юнги очень надеется, что пунцовые пятна на его щеках проканают как да. Его подслеповатый взгляд со скрипом отрывается от воспаленных и припухших, особенно чувствительных после недавней процедуры ареол и только тогда замечает зябкую гусиную кожу на чужих руках. – Надень кофту назад. – Но… – Быстро. На него смотрят насуплено и почти возмущенно, но подчиняются, мстительно развернувшись к нему замечательной, обтянутой сеткой жопой. И с одной стороны Юнги вроде бы хочется трахаться до судороги в правом яйце, но с другой – у него вот-вот упадет от одной мысли, чем был оставлен потек на зеркале у него перед носом и почему так безбожно исхезан толчок у него за спиной. С третьей стороны на него умоляюще смотрят через плечо в надежде, что первая сторона все же одержит верх и он не похерит своими заебами всю эту панковскую романтику. Юнги мужественно смотрит в ответ, обещая всем своим видом – не всю. Стаскивает с себя куртку, уложив ее кверху мягкой, нагретой его спиной подкладкой на грязный умывальник, и в качестве компенсации за доставленное удобство грубо пихает на нее Бездну грудью и животом. И обещающе давит ей большим и указательным пальцем на ямочки на пояснице до сладкого тихого вздоха, заставляя прогнуться, пока свободной рукой выколупывает из своих джинсов спрей-антисептик. Ей-богу, не будет же он грязными пальцами лезть в святая святых. Обработав их, Юнги бережно нажимает на плотно сомкнутый сфинктер двумя подушечками и легко проскальзывает ими во влажную, старательно подготовленную для него тесноту. При малейшем движении пальцев внутри четко слышатся хлюпающие звуки смазки, и излишек парой густых капель уже стекает ему на ладонь, так что он с удовлетворением проталкивает пальцы еще глубже, растягивая податливое отверстие на костяшках. – Покажешь мне, сколько ты в себя влил? Юнги с хитро-близоруким прищуром всматривается в отражение, где всегда бледное хорошенькое лицо, потирающееся щекой о его куртку, на короткий миг заливается краской. Пальцы послушно впиваются в мякоть ягодиц, уязвимо и доверчиво раскрывая их для него сильнее. – Такой хороший… – тихо воркует Юнги, наблюдая, как короткие ногти от усердия оставляют на нежной коже розовые полумесяцы. – Но касаться себя можно только чистыми руками. Спереди слышится недовольное сопение, но пальцы тут же с готовностью разжимаются, подставляясь под антисептик. – Умница. Теперь можешь придерживать себя, пока я буду тебя разрабатывать. Юнги кажется, что он слышит тихое хныканье, когда подушечки касаются напряженного кольца мышц, сжимающего его костяшки. Третий палец проталкивается легко, но от того, что он делает это без предупреждения, раздается звонкий стон. – Ш-ш-ш-ш… Юнги успокаивающе поглаживает ямочки на пояснице и двигает пальцами ближе к входу, мягко надавливая на простату до тех пор, пока чужие колени не начинают дрожать. – Осталось еще два. И ты примешь их, – шепчет он, в подтверждение своих слов медленно проникая в истекающее смазкой отверстие мизинцем и большим пальцем. – Ты такой мокрый и податливый, что я мог бы протолкнуть в тебя руку глубже запястья и наблюдать, как ты благодарно скулишь, пытаясь прощупать ее сквозь живот… Стенки мышц тут же ощутимо сжимают его пальцы, и Юнги успевает за мгновение до оргазма пережать небольшой пульсирующий член у основания, в наказание чувствительно проведя пальцем по нити сетки, натянувшейся на уздечке. – Послушные мальчики не кончают без разрешения, как маленькие невоспитанные потаскушки. Член в кольце пальцев вновь просяще дергается от его слов, и он не спешит ослаблять хватку. – Ты кончишь, когда я тебе скажу, – шепчет Юнги, почти касаясь губами голой кожи на спине. – Повтори. И тихий голос хрипло-звонким эхом вторит ему, как сломанный колокольчик. – Я кончу, когда вы мне скажете. Юнги с усилием раскрывает горсть пальцев внутри, растягивая стенки мышц так, чтобы смазка текла сильнее и пачкала прозрачными разводами промежность. Убедившись, что без его позволения не кончат, он бережно отпускает горячую от возбуждения плоть. – Протолкни в себя пальцы так, чтобы я мог убрать свои и ты оставался таким же раскрытым. Чужое дыхание сбивается сильнее, и Юнги по достоинству оценивает, как старательно делают все, что он говорит. Припухшие и покрасневшие от трения края сфинктера крепко удерживаются кончиками миниатюрных пальцев с двух сторон, и он медленно достает свои, наблюдая за тем, как смазка тянется за ними тонкими длинными нитями. – Умница. Не отпускай, пока я не разрешу. С пугающим хрустом Юнги опускается на колени и, пока наощупь воюет с собственными джинсами и бельем, любуется розовым блестящим нутром. А прежде, чем встать – плотно прижимается к нему губами, быстро скользя языком по краю и смачно сплевывая внутрь. Сверху доносится до такой степени жалобный всхлип, что смазка, в которой он перепачкан теперь от носа до подбородка – последнее, о чем думает Юнги. Здесь и сейчас значение имеет лишь то, как умоляюще вжимаются в его член, стоит ему только встать с пола. – Сейчас, сейчас, мой хороший… От возбуждения у него уже шумит в ушах, а в виски и затылок головной болью ввинчивается мысль, что, если он потянет еще немного – обожжет спермой доверенное ему сокровище. Потому Юнги больше не медлит и одним плавным движением насаживает его на себя до влажного шлепка и кончиков пальцев, касающихся его лобка и основания члена. – Можешь себя отпустить. Судорожно напряженные пальцы с трудом выпускают ягодицы из хватки, и Юнги слышит благодарный вздох облегчения, прежде чем те торопливо и неаккуратно задирают на своем обладателе кофту. Так, чтобы измученные недавним пирсингом соски терлись о его куртку. Задыхаясь, Юнги толкается с такой силой, что вытравленная пушистая макушка чуть не ударяется о кран умывальника. А тонкий нос в отражении тем временем зарывается в подкладку так, чтобы дышать было сложнее, но зато только его запахом. Совокупность вышеназванных факторов грозится довести его до инфаркта быстрее, чем он доведет до оргазма, и потому Юнги вбивается так, что, если выживет, тазобедренные суставы его проклянут. – Кончи для меня, – хрипло сипит он, сдувая со лба взмокшую челку. – Давай, мой замечательный, сделай это… Будто только и ожидая этой команды, с тонким надрывным стоном Юнги сжимают так, что от вспоровшего его удовольствия двигаться становится невозможно. А затем и видеть что-то, кроме темноты, и держать равновесие – тоже. Только метить башкой в загаженный кафель и слышать стремительно глохнущее на задворках сознания – Господи, Юнги!!.. *** Чимин четко осознает, каким местом он думал. Ведь идею устроить ролевые игры с гипертоником, так и не научившимся распознавать симптомы повышенного давления, иначе как всратой не назовешь. Извиняясь, он целует небольшую шишку на недовольно нахмуренном лбу, прежде чем обновить на ней йодовую сеточку. – Если ты думаешь, что я позволю тебе сдохнуть на нашу двадцать пятую годовщину, то ты ошибаешься, – ласково шепчет он. – Так же сильно, как если бы думал, что я позволю тебе сдохнуть и в любой другой день. Юнги закатывает глаза, потому что ненавидит, когда с ним нянчатся, но Чимин как никто знает, в каких местах тот пиздит даже сам себе, и потому заботливо поправляет ему подушку. – Эй.. Он вопросительно приподнимает брови и поглаживает жилистую кисть, неожиданно робко накрывшую его запястье. – Почему ты не сделаешь этого сам?.. Юнги тычет в иглу для венепункции, которую Чимин достает из его локтевого сгиба, и с любопытством буравит его сонным лисьим взглядом. – Двадцать пять лет пьешь мою кровь фигурально и устраиваешь мне медицинское кровопускание, вместо того, чтобы просто мне отсо… – Я уже жалею, что ты не ебнулся об кафель сильнее, и я вынужден это слушать. Чимин прыскает и ломается о довольную десневую улыбку напротив. Любуется ей, пока дышать не становится больнее, и прячется от этого чувства под одеялом, устраивая голову на родном костлявом плече. – У меня нет аппетита, когда тебе плохо. Воцарившееся тихое сопение заставляет его подумать, что Юнги, удовлетворенный ответом, заснул, пока у него над ухом шепелявым шепотом не раздается: – Ты преспокойно выжрал три пакета по ноль пять, когда Намджуна сделали главой департамента вместо меня. – Я отмечал твой выход на пенсию и конец серийным убийствам моих нервных клеток. – А. Уютно опустившись поближе к его груди, Чимин обвивает его ноги своими, всем своим видом показывая, что на сегодня разговоры окончены, но в макушку вновь прилетает тихим: – Но ведь круто же было, да? Он не может не улыбнуться, потому что еще лет десять назад первым бы задал этот вопрос. – Ага. Особенно, когда ты сказал тому хмырю все забыть. Прямо как в «Людях в черном». – Как Уилл Смит? – Как Томми Ли Джонс. – Это потому, что я старый? – Это потому, что мне больше нравится Томми Ли Джонс. – А. Кажется, Юнги проваливается в сон прежде, чем его губы сомкнутся после этой весомой гласной, потому Чимин наконец позволяет себе закрыть глаза. И сосредоточиться на мерном биении его сердца, пока еще его слышит.