Молчи

      Светловолосый юноша сидел на балке, напротив разрушенного Иерихона. Это наводило на мысли о том, как далеко они все продвинулись. Как, буквально, за несколько дней они вышли из своего укрытия, поняли, что так больше продолжаться не может. Он вспоминал ту боль, то отчаяние, что чувствовали андроиды, находящиеся на старом корабле.       Металлическое сердце покрывается ржавчиной, что всегда была на стенах и потолках их укрытия. Каждый из поломанных машин ждал неминуемого отключения. Когда системные ошибки заполнят весь экран, искусственные конечности перестанут слушаться, а тириумный насос остановится. Саймон ждал того же. Он не был так неисправен, как многие другие андроиды, но и без этого отключение было бы лишь делом времени.       Когда он услышал шум, стало ясно — очередной девиант нашел дорогу к их кораблю. Но что-то не давало покоя, будто небольшая ошибка в алгоритмах. Люди называли такое ощущение предчувствием. Предчувствием чего-то грандиозного. Не ошибся. Высокий смуглокожий андроид неизвестной ему модели свалился им на голову и, не успев осмотреться, предложил выкрасть запчасти для раненых со складов Киберлайф. Тогда Саймон еще не знал, что в недалеком будущем они выиграют у людей право на мирное существование.       Все завертелось в калейдоскопе событий, происходящих так стремительно, что он, порой, не успевал понимать, что к чему. Лишь шел за Маркусом и прикрывал ему спину в нарастающих конфликтах между Норт и Джошем. Девиант не считал их правыми. Норт слишком сильно ненавидела людей, и эта ненависть застилала ей глаза кровавой пеленой. Джош же был помешан на человечестве, слишком верил в их благоразумие и не мог рассуждать здраво. Глупо было слушать их, но они слушали, потому что должны. Потому, что они команда.       Саймон вырывал зубами себе право на жизнь, возвращаясь в Иерихон. Покалеченный, с почти не функционирующими ногами. Лишь мысль о том, что он нужен Маркусу, нужен, чтобы поддержать его, давала ему сил идти дальше. Остальные не справятся, забудут о Маркусе и снова начнут свой спор, причиняя ему боль. И он вернулся. Вернулся домой. В место, которое он сам назвал своим домом. И реакция Маркуса на его возвращение определенно стоила потраченных сил.       Саймон никогда не обнимал других андроидов. Лишь его хозяйка делала это. И тут он, обнимает другого девианта, дрожит и почти плачет. Он думал, что погибнет, что больше не увидит его. Что его изломанное, вывернутое тело будет лежать где-то в поворотах детроитских улиц и переулков, истекая тириумом и мигая алым огнем на виске. Поэтому, он резко выдернул свой диод, швырнув его на холодную землю, чувствуя, как испаряется с кожных покровов его синяя кровь. Потому-то и больнее испытывать эмоции, когда и сам забываешь, что не являешься человеком.       Это и стало началом конца для домашнего андроида. Когда он видел, как Маркус целует Норт, чувствовал, как все внутри оборвалось. Словно множество ошибок в один момент, словно каждая его механическая часть сбоит. Но он не мог оторвать взгляда от этого действа, чувствуя нарастающую боль где-то за тириумным насосом. У него нет никаких шансов против нее. Совершенно. Остается лишь смотреть на влюбленных и горько улыбаться.

***

      Домашний андроид. Модель — PL600. Довольно распространенная, стоит сказать. Но он все равно считал себя исключительным. Один из первых, что обрел самосознание. Один из тех, что создал пристанище для сломанных роботов. Девиантов, что подлежат уничтожению лишь за то, что существуют. Избитых, болезненно смотрящих в пустоту. Ничего не видящих. Ни светлого будущего, ни темного прошлого. Пластмассовый каркас с мертвым взглядом искусственных глаз.       Один из тех, что почувствовал, возможно впервые, за всю свою недолгую жизнь, легкость между металлическими пластинами и искрящими отчаянием проводами. Люди называют это влюбленностью. Саймон называет это зависимостью. Зависимостью от гетерохромных глаз, лучащихся теплотой и защитой. Сильным телом, показывающим непоколебимую уверенность в собственных силах. Чувственных губ и сильных рук, что хотелось коснуться, убрав созданную людьми ненастоящую кожу. Обнажив больно режущей своей искусственностью белый пластик. Он лишь один из сотен андроидов его модели. Ограниченный и неинтересный. Маркус — единственный в своем роде. Таких больше нет. Саймон почти полностью уверен в этом. Совершенство невозможно повторить. В его жизни такое лишь одно.       — Как долго ты тут сидишь? — тихий, но глубокий голос раздался над ухом светловолосого юноши, заставив его так по-человечески вздрогнуть.       — Часа четыре, вроде, — неуверенно пробормотал он, смотря на разрушенный корабль. Как же много воспоминаний с ним связано. Но он не будет жалеть. Его уничтожение дало им свободу. Саймон не вправе тосковать. Но он тоскует. И жалеет. Он сломан и разбит. Совершенно не отличить от человека. Покинутый и брошенный, утопающей в своей ненужности.       — Наши пошли прогуляться, видимо, революция сильно вымотала их. Кто бы подумал? — тихий смешок пробирает до мурашек. Он лишь старается казаться безразличным. Не выходит.       — Почему же ты не с ними?       — Тебя не оказалось рядом. Я просто пошел искать, правда, не думал, что ты будешь здесь, — легкая, почти невесомая надежда мелькает в голубых глазах Саймона, но он просто заталкивает ее вглубь своих микросхем. Невозможность стать для Маркуса кем-то более важным, чем друг или соратник больно бьет в голову, словно в колокол. Звук звонкий, оглушающий. Перед глазами мелькает куча небольших ошибок. Саймон впервые задумывается о том, что лучше бы он пристрелил его на той телебашне. Проблем было бы намного меньше. Экран застилает темно-красным. Слишком напоминает человеческую кровь. Слишком сильно он хотел бы сравнить их оттенки.       — Так ты здесь для того, чтобы вернуть меня обратно?       — Именно, — в глазах RK200 не разобрать ни одной эмоции. Становится неуютно. Но лишь немного.       Он пропал. Понял это давно. Наверно, когда впервые взглянул в его глаза. Или, когда Маркус обнимал его как самое драгоценное и важное в его жизни? Нет, бред. Разыгравшееся механическое воображение. Он андроид. Он должен быть идеальным, но воспоминания путаются, словно он живой человек. Из настоящей плоти и красной крови, что стекает по разрезанным запястьям. Он отвратителен и ничтожен даже по меркам девиантов. Саймон принял это как должное, даже не пытаясь отрицать.       — А что бы ты делал, если бы я был уничтожен на той революции? Внезапно раздавшийся голос, прозвучавший в окружающей тишине заброшенного района, показался своеобразной галлюцинацией. У андроидов вообще бывают галлюцинации? Но как только Маркус вник в суть, его разноцветные глаза резко распахнулись, выражая недоумение.       — Не понимаю, о чем ты, — вкрадчиво произнес лидер, пытаясь добиться ответной реакции. Слишком странный вопрос выбил его из колеи. О чем говорит его лучший друг? Ведь сейчас все хорошо. Для чего думать о таких грустных вещах, когда надо радоваться полученной свободе?       — Да так, ни о чем, — нервно произнес Саймон, вызвав недоверчивый взгляд возлюбленного. Резко поднялся и неуверенно отряхнул полы своего нового пальто. Послышался скрип снега под тяжелыми ботинками.       Саймон выглядел, как запуганный котенок. Маленький, растрепанный, ждущий болезненный пинок от своего любимого хозяина. Длинные пушистые ресницы часто дрожали, как дрожал сам робот. Такое поведение друга вызвало еще больше подозрений.       — С тобой точно все в порядке? Выглядишь не очень.       — Да!.. Конечно, не беспокойся. Просто задумался. Наверное, мы и вправду засиделись здесь. Пора возвращаться, — быстро проговорил Саймон и подал руку Маркусу. Тот уверенно схватил ее своей, спешно поднимаясь. Все же, стоит подумать над странным поведением андроида чуть позже. Их наверняка заждались.       Тихий хруст снега под весом двух роботов с человеческим сознанием разрезал гнетущую тишину. Никто не собирался ее нарушать, варясь в котле собственных эмоций и мыслей. Гулкий ветер почти сбивал с ног.       Как бы то ни было, он во всем разберется, — думал Маркус.       Как бы то ни было, он останется рядом с ним, и будет тихо поддерживать со стороны, — думал Саймон.       Пушистые легкие хлопья мягко опускались на снежные сугробы.

***

      Тишина между двумя друзьями слишком сильно давила. Прижимала к холодной белоснежной земле, выворачивала стальные крепления, разрывала тонкие провода. Нервировала и убивала. Саймон шел за Маркусом. Смотрел на его широкую спину, сильные руки и думал, что он хотел бы дотронуться до них. Подойти чуть ближе, слегка сжать в ладони жесткую ткань. Притянуть к себе и коснуться мягкой кожи. Схватить и не отпускать.       Он уже поднял руку, но опомнившись, быстро опустил. Он не имеет права даже на простое прикосновение. Лимит на сегодня уже превышен. Жалость к самому себе разъедает внутренности. Ноги почти не движутся, словно враз отяжелело тело, оно давит все ниже и ниже. А Маркус уходит все дальше, погрузившись в собственные мысли. Шаги раздаются все тише, становясь почти неслышимыми.       Саймон протягивает руку, но она дрожит слишком сильно. И нет возможности опустить ее, ноги подкашиваются, тело, наконец, падает на промерзлую землю с легким стуком. Саймон пытается встать, но системы сбоят, а алый застилает весь экран. Что-то тяжелое поднимается в груди, словно вокруг сердца свернулась большая змея, с каждой секундой сжимая свои кольца все сильнее.       Он пытается что-то сказать, но из горла доносится лишь тихий хрип. Зрачки сильно расширяются, когда он видит, что Маркус уходит все дальше, не поворачивая головы, с гордо выпрямленной спиной и чуть поднятой вверх головой. Словно избавляется от него. Этого быть не может, нет. Крик застывает где-то в горле. Вокруг тишина, тихо падает снег. А у андроида все конечности отказывают, он уже ничего не видит за огромным количеством ошибок. Скин плывет, пятнами открывая молчаливому взору темного неба белый цвет на вытянутых руках, шее и лице. Саймон так дрожит, что почти уверен — тело упадет, застывшие ноги не удержат его на угловатых коленях.       Прозрачные капли срываются вниз с подбородка, он уже не понимает, что происходит. С огромным усилием он притягивает к себе руки, рваными движениями мазнув ими по лицу. Что-то сильное жжет в груди, там, где находится подобие человеческих легких. Режущий выдох остывает на открытых в ужасе губах. Распахнутые глаза замечают за пеленой ошибок капли тириума на светлой коже вмиг застывших ладоней. Мысли мечутся в голове с неистовой скоростью, размываясь волной паники, накрывшей Саймона. Будь он человеком, у него давно бы уже началась паническая атака, но вряд ли он уже удивился бы, начнись она у него прямо сейчас.       Сильной фигуры Маркуса уже давно не видно, Саймон думает, что единственный человек, который мог бы помочь ему, бросил его валяться в заброшенном районе, словно сломанную куклу, которой он по факту и является. Поломанный, умирающий. С губ срывается хрип. Боль заполняет все тело. Андроид задается вопросом: найдут ли его изломанную фигуру под толстым слоем пушистого снега? Вспомнит ли лидер о нем? Обернется и, не найдя его за собой, пойдет искать? И что подумает, когда увидит его потухший мертвый взгляд?       Веки тяжело закрываются, руки медленно опускаются. Белый снег окрашивается каплями синего. Страх по непонятной причине отходит. Ненужный вдох с шумом протискивается сквозь сжатые зубы, а дрожь исчезает. Все тело расслабляется настолько, что расстилается в мягком белом пухе, ноги выпрямляются. Можно было подумать, что весь этот непонятный приступ было лишь сбоем, но мокрые от слез щеки и синяя кровь в подрагивающих уголках губ показывали, что все было настоящим.       Сколько прошло времени, Саймон не знает, но, когда он поднимается, вдали занимается светло-голубым рассвет. Нетвердой походкой он движется вперед, опираясь ладонями о холодные стены. Главное идти. Как тогда, с Стрэтфорда. Идти вперед, не думая ни о чем. У него еще будет время проанализировать все это. Нужно лишь идти. Главное не упасть, ведь вряд ли он поднимется снова.