Шабарчин(ы)

Глебу почти нравится — он сидит в полупустом кабинете, пахнущем весенним морозом и грязной смесью туалетной воды, голова легко пульсировала, а незажившая царапина на губе затыкала рот. Парта казалась мягкой, шум на фоне — тихим, сон — желанным. Стоило сегодня остаться в жилом блоке. Тогда — во временной дыре с вчера по сегодняшнее утро — было трудно. Полезли бы на рожон только безумные и отбитые, не понимающие аспекты отношений, особенно эмоциональных отношений, особенно таких, но Глеб особенный. Паника, адреналин и запах опасности — чистое поле боя. Нафиков и Токарев — вечная головная боль. Они оба, как два опасных в паре вещества, в реакции становились бедствием. — Пусть идет нахуй. Это было последним. Глеб проснулся неожиданно. Когда по парте бьют, Глеб поздно понимает, что уснул. Ему говорят, что надо уже идти, и он рад, что бесконечный учебный день закончился. С болью в руках, в голове, в тошнотворной ненависти к себе и своей жизни, он полз до общежития. Голые стены буквально давили на него и плющили. Ненависть к себе нервно курила в стороне от неизвестной силы, профессионально его убивающей. Нафиков пропадал. Они жили вдвоём, и если бы потребовалась помощь, Глеб бы не сказал «нет». Сказал бы «какого черта, Егор?», сказал бы «как ты меня заебал, Егор». Только Егор не появился ни вечером, ни разбудил утром, ни поразил своим присутствием сегодня. Уверенность, что ссора из разряда «как обычно», гасла. Доползая до ванной, Глеб молча прожигал собственное отражение. По ощущениям он на волоске от смерти: не ел, кажется, уже неделю, чистую воду в последний раз видел в рекламе, обработать жалкую губу даже мыслей не было. В реальности боль — обычное дело, иначе навсегда останешься беспомощной бесхарактерной шавкой. Игра на суровое выживание без шуточек и мемов, что может быть хуже? Хотелось воды, даже если дешёвой и стухшей. Хлестать разведеный мусор с хлором из-под крана он заебался. У дверей общежития стоял безымянный и не то курил, не то проглядывал небытие у треснутого стекла, который просто оглядел его и без особого значения и объяснения кинул: — Нездорово выглядишь. В ответ ничего не нашлось. Знал бы он с самого начала, что пойдёт потом, и пойдёт потом по пизде, — развернулся бы и ушёл, но. — Оглох? — Что я должен на это отвечать? Парень пожимает плечами и затягивается снова, будто намекая, что говорить ему больше нечего. На нём мешковатые бежевые брюки и такого же цвета пиджак, свисающий с широких плеч. Взрослый, потому что крутой, располагающий к себе и раздражающий одновременно. — Моё дело, — вторит Лишманов и тоже облокачивается о пыльный подоконник. — Твоё, — кивает. — Но мне бы не хотелось просыпаться с мыслью, что в этом доме кто-то умер. Лишманов пропускает заминку перед «мне», просто потому что ему не интересно, что о нём волнуется кто-то ещё, помимо никого. — Да не умру я. — Конечно. Звучит почти глупо и, ребёнку будет понятно, не как чистое откровенное соглашение. Глеб смотрит на его руки — ладони с его блядскую голову. Вся былая самоуверенность пропадает так же быстро, как отвращение. — Наверное, я умру раньше. — Или вместе, — пожимает Глеб плечами. Отворачивается — звучит слишком откровенно, а не математические. Лучше бы он молчал. Всё, что следует потом — полный пиздец, потому что Глеб проторчал с ним полчаса, за которые они успели обсудить курение и религию, потому что — «если ты не Бог, я не знаю, кто ты». На очередь Глебу оставалось краснеть и поправлять манжеты, потому что ему нафиг не сдались ни комплименты, ни люди в его жизни, ни затяжённые знакомства у социально-общественного дна для таких, как они вдвоём. Про воду он забыл. Потом они встретились хрен знает когда и почему, и Шабарчин Никита, как он уже представился, предложил не строить из себя петухов и нормально покурить, потому что в прошлый раз Глеб не захотел стрелять по вине той же самой совести и самостоятельности, да и просто не хотелось потом палиться — закон первых парт. Конечно, всем было поебать на вонь от него, но. Глебу важно? Глебу офигенно — он стоял в одной чёрной футболке, случайно заправленной в бельё, мелко мерз и наслаждался безымянными сигаретами. Ни у кого это не вызвало никакой реакции. Никита — какое уебищное имя — старался на него смотреть реже, чем беспрерывно. Не получалось. А вообще, нехер забивать голову. Нет так нет, страдать из-за собственных решений не его конёк. Наверное. Хуй знает. Под вечер знатно поднялась температура, а руками можно было запечатывать мороженое. Пришлось забыть о домашнем и о классном, завернуть себя в простыни и надеяться на витамины из детства. Сон не шёл, температура не спадала. Мысль о еде приносила столько дискомфорта, что от запаха в коридоре его вывернуло. Третий раз, когда они встретились, был через три дня. Всё это время Лишманова вертело в адском котле, некоторое время спустя стало напоминать резкой болью в руках, ногах и шее, что стало таким болезненным и ожидаемым, что смешило. Тогда-то объявился Шабарчин. Предложил провести вечер вместе, и от одних только слов стало не по себе. Но не в плане развивающейся болезни, конечно. Глеба волновало окончание такого вечера. Как-никак, его с детства учили, что к омегам и бетам так просто приходить и заходить не должны. Особенно малознакомые. Глеб с рождения бета, и как бы родители не пытались это изменить — итог один. Оставалось верить в сказки про гадкого утёнка. К сожалению, в сказки он верить перестал. Мачеха безнадёжно ожидала магии, говорила, как ему нужно себя вести, чтобы всем нравиться. Мать много чего ещё говорила, если честно. У Глеба не получилось заинтересоваться в воспитании себе подобных, не вышло влюбиться в десять лет в некто из списка «должен достичь, чтобы эгоистичная родительская душа ликовала». У Глеба ничего не получилось. Выбирать долго не пришлось. Особенно, после действительно неудачных отношений. Это привычка Глеба — в первый раз угождать в грабли. Конечно, он открывает дверь. С другой стороны — подумаешь, к нему заскочил альфа, который, кажется, в его вкусе. Ничего кроме курения и чая, много чая. Всё ожидаемо закончилось мокрыми поцелуями в пустой комнате. Глебу похуй — почему-то. Он тянется, чтобы дверь не открылась — зачем-то. Когда его рука сталкивается с рукой целующего его кадык Никиты, он чувствует себя настолько защищённым и расслабленным, что не стаскивает упавшую на его талию ладонь — как-то. На губах плавится мёд, ведь ты ещё больше напоминаешь умирающего, сделай так, чтобы ты проснулся завтра или чай с мёдом, частично отпечатывался на подбородке и бесконечно клеился. Шабарчин грел собой в кабедоне и целовал. Когда за Никитой — альфой-альфой-альфой сладким и поддатливым — закрылась дверь, Лишманов наконец начал думать головой. Неожиданно контрастная разница и ощущения. Отвратительный запах и такой же отвратительный вкус ещё долго ассоциировался с этим днём: таким же отвратительным. Вечером повторно поднялась температура и пришлось слечь с ломящей болью, запустить себя за несколько дней Глебу успешно удалось: вместо «само пройдёт» всё пошло по пизде. — Ты заебал, вставай. Он совершенно забыл про Егора. — Займи себя чем-нибудь другим. Лишманову хватило сил для сдавленного и ограниченного смеха, потому что на температуре и ознобе болезнь, охватившая и атаковавшая его, не остановилась, и вслед пиздецу пришла боль в горле, при которой любой гортанный звук — истинное самоубийство. — Если это — совет, потренируйся перед зеркалом. Лишманов пропускает это мимо. — Как со Стасом? — спокойно начинает он. Знает, что наступать на больное имеет право. — Или в этот раз вы решили не «мириться»? — когда он ведёт носом в сторону Егора, тот корчится, залезая в воротник свитера. Не то чтобы своего. Кажется, это Стаса. — Не напоминай, пиздец всё. Глебу и спорить не хотелось. Губа всё ещё болела, в последнее время его состояние нельзя охарактеризовать обычными словами. Всё повернуло не в ту сторону. Но ни бледные засосы на чужой шее, ни мёд на столе не напоминали ему о Шабарчине. Хотя ему напоминало о нём абсолютно всё. Нафиков ещё недолго ломается, собирает рюкзак и в очередной раз бесследно исчезает. В четвёртый раз, когда они встретились, у Глеба ожидаемо никого не было. Всё пустовало и пропиталось пылью, сыростью от периодичного дождя и газом из-за часто кипячёной воды для чая — конечно, не без мёда. Лишманову не понравилась идея впускать его к себе — в конце концов, он больной. Во всех смыслах. Заразить кого-то — нечеловечный поступок. Шабарчин так и остался для Глеба чужим человеком, и тянуться к нему до сих пор боязливо. Они спят вместе уже на четвёртой встрече. У Глеба озноб, Никита некстати тёплый, кровать не так далеко и не так неудобна. Просыпаться утром в тепле для Лишманова такая редкость, что он, возможно, доверяет. Слепо и беспричинно, но. Наступать на грабли — его хобби. Утро, правда, началось не с кофе. Приятное утреннее удивление переросло в тошноту и круговорот в животе, что бабочки стремительно поумирали. Незамеченным остаться не получилось: Никита запалил абсолютно всё, что мог и нет. Но просьбу уйти выполнил. Да, метая молнии от злости, но. Глеб не признается даже не себе, не то что родителям, в пугающих изменениях и таких же пугающих причинах. Ему, вообще-то, в детстве всё про институт брака рассказали. Будучи бетой, был риск метнуться. В альфу или омегу решали обстоятельства. Ему совершенно не хотелось. Особенно пугающим был приход Нафикова с бутылкой морковного сока. Превзошёл всё остальное его вид: измученный и напряжённый. — Разговор есть. Не знаю, любишь ли ты морковь, но она у меня с детства с любовью ассоциируется, — говорит он, скидывая куртку. — Мне страшно, — признается он на выдохе и садится на грязный стул. Глеб не помнит, когда он так делал в последний раз. — И что произошло? — Полный пиздец. — Полный пиздец у тебя каждый день. Аргументируй. Всё это давило и убивало. — Не хочу ходить вокруг да около, но я уже предполагаю логичный исход. Родители против Стаса, Стас против меня, и я считаю, что у этой сказки конец будет не очень, — тишина кажется долгой и нежелательной. — Я не один. В смысле… Теста четыре сделал уже, наверное. Мысли мокрым снегом ебанули на голову. Конечно, он не про тесты по математике. Глеб знал, что его сосед отродясь омега, знал, что помеченная, но долго не хотел складывать эти факты. Он понимал и принимал, как это работает, но из-за первых отношений — самых-самых-самых неудачных — направление мышления резко изменилось. Уже потом пришло осознание, что нужны деньги, время, внимание, нервы и силы; об этом должны узнать родители — как бы Егор ни был против. Нужно было заканчивать обучение или думать над декретом или абортом. Для этого желателен разговор с отцом, но. Глеб ничего не знал. Только сейчас он понял, что ничего не знает. Егор же забился в истерике. — Я не знаю, что делать дальше. Глебу нихуя не смешно.