Шабарчин(ы)

Просыпается Станислав первым. По крайней мере, он так считает, пока не пересекаются взгляды. Поэтому прижимает к себе сильнее, почувствовав укол уверенности, обнимает за живот и целует за ухо. Никакие слова не смогут передать его беспричинного удовольствия иметь рядом кого-то, кто не стесняется тебя, любит и заставляет не стесняться тебя. Они вместе идут на кухню, вместе начинают утро. Обоих это больше, чем устраивает. Конечно, их торт не обошёлся без вишенки. Конфликты побуждают переосмыслить жертвы и выгоды: возможно, они не видят дорог и едут по траве, но осознание, что они сами построили то, что между ними происходит, и никто не виноват больше, чем они сами, держало их на плаву. Мирились они кинематографично: Токарев уже не помнит причин, когда его встречают босым и полураздетым. Егор редко берёт его одежду, но стоило признать, ему шло всё: от обуви до галстуков. — Нравится? — Ты не представляешь, насколько. Егор. «Чёрный свитер все ещё у него», — замечает Станислав, закрывая за собой дверь. К блевотному утреннему состоянию прибавляется ебаная тоска: ему уже хочется встретить Егора после работы и молча обнимать, целовать и греть собой. На их языке — извиниться. Больно. Дорога слепит фонарями и грязью у подъезда. Квартира потеряла уют и свой запах, его запаха — приятного, родного. Будто их семейная квартира вмиг превратилась в холостякскую берлогу. Станислав как обычно всё проебал. Последние дни он мало думал о работе: когда Егор ночует не с ним, стоит волноваться. Или не стоит: Токарев попросту не может не. Они уже были в разлуке долгое время, тем не менее разница огромна: если знаешь, что в конце пути вознаграждение, ожидание легче. Но как только она пропадает, пропадает и желание двигаться к цели, ведь её, в принципе, нет. Мама будет сильно ругаться, когда узнает. К Егору она питала материнскую любовь, вселяя надежду слабому и потерянному Егору, что он желанный и любимый. Бабушка точно вмешается и встанет на сторону матери, и Станислав будет с ними согласен. Он виноват. Не без вины Егора, но потерял его именно Стас. Что бы ни говорили Нафиковы, они не могли друг без друга. Все дни он старается, переступая порог, не думать, не вспоминать, не мечтать, не дрочить, и изредка у него получается. Он хочет вернуться. В прошлое или к Егору — не суть важна. Кажется, жизнь медленно превращается в ад. На работе Токарев держит лицо, хоть знает, что скоро сломается. Прекрасно знает. Это быстро замечает знакомый и предлагает вдохнуть полной грудью. Зовёт вечером съездить с душной компанией к реке с пивом и радио — радио? Ещё скучнее варианта просто не найти. Пахло перцем и потом, сыростью и вечером. — Не слишком часто к вахте бегаешь? — Шабарчин пихает в бок Куватова, и тот даже скалится. Станислав лично знаком с Фишером: работа того требовала. — Или к вахтеру? — Консультируюсь по поводу твоего убийства, прогнозы, мягко говоря, неутешительны. Токарев допивает бутылку и обещает выкинуть по пути. Как-никак, он человек семейный, ему нужно показывать собой пример. Без семьи, правда, но. — Раз тема зашла, как у тебя дела? Не юли, я слышал, что ты не один, — легко бросает Шабарчин, закуривая. Станиславу не нужно много времени, чтобы начать тонуть в воспоминаниях. — Теперь один. Повисает неловкая пауза, прерываемая всем, что только может прервать, кроме двух собеседников, увязших в ней. Играющая музыка, особенно странная и отталкивающая, далеко на фоне, городская природа в своём истинном лице — всё. — Почему? — Долгая история. Он не хочет в крысу распространять информацию о своей личной жизни и особенно партнёре. Делить это почти что измена или продажа. Не хочет доверять каждому встречному такой важный аспект себя. Не хочет даже делиться фактом существования Нафикова. — Возможно, было слишком самоуверенно готовиться к свадьбе, но я надеялся, что он будет согласен. Вернее, я не думал, что он не будет согласен. Я вообще не думал. Шабарчин поражается молча. И докуривает молча. Молча кладёт ладонь на плечо, и Станиславу становится ещё хуже. Ему соболезнуют. До сегодня казалось, что он долбит себя слоном из мухи. Что его ситуация не критична. Станислав думает: можно ли это исправить? Думает: если Егор откажет, он не сможет. Он сломается. Думает: Егор итак отказал.

***

Глеб просыпается из-за боли в шее. На кухне он остался подольше, потому что в комнате спал Егор. Сейчас его не хотелось тревожить. Не хотелось портить отдых. Даже в ущерб себе. Ему нужно было время. Егору или Глебу — не важно. Стоило хотя бы сходить в магазин. Один чай, халявный мед, соль и, кажется, пачка соды не сделает день ярче, и приготовить что-то для них двоих будет затруднительно. Он посмотрел на прощание на часы и вышел в круглосуточный. Под еле слышную и отталкивающую музыку он прошёл квартал. Не то чтобы он горел желанием узнать источник, просто для четырёх утра музыка аномально неестественна. «Мода» расчитывалась на двенадцать. Хотя, изначально район без того не такой спокойный. Её источник, правда, тоже был аномально неестественен. Глеб, перестав вглядываться, мгновенно ускорил шаг и скрылся во дворах. Лучше бы он не вглядывался. Лучше бы он засунул свой интерес поглубже в зад. Лучше дольше идти, чем попасться на глаза человеку, который однажды его предал. Тем более вкупе с тем, кто ещё может предать. Какой же он жалкий-жалкий-жалкий. Уже закрывая за собой дверь, стараясь особо не шуметь, он старательно игнорировал дрожь в руках и подступающую истерику. Ком в горле не давал спокойно глотать, отчего он неприятно давился. Хотелось стереть это утро и все школьные дни из памяти, потому что больно-больно-больно. Потому что из-за происходящего он опять чувствует, что ненавидит себя больше всего в этом мире. Стоило раскрыть крылья, как на дно его тянул камень, заставляющий молчать и ненавидеть себя. Фишер — некогда школьный «крутой». До того, как его перевели, Глеб думать не мог, что истории из сериалов и фильмов все ещё происходят в реальности. Конечно, на него вешались и уважали; конечно, он спорил со всеми и держался на плаву; конечно, он рассказывал о своей тяжёлой жизни на каждом углу; конечно, он обратил свое дорогое внимание только на молчаливого «заучку». Конечно. Конечно, блять, все было тупым обманом, глупой шуткой, лживыми отношениями, эгоистичным действием, самой явной его ошибкой. Глеб до сих пор ненавидит себя за те чувства, эмоции и особенно слова. Особенно — отношения втайне вплоть до окончания учёбы, когда ему мило помахали рукой. Пойми бы он это раньше, было бы лучше. Конечно, в последний учебный день Роман, одетый с иголочки, поступил как последний отброс, и бесследно и навсегда исчез. Казалось, что навсегда. Взрослая его версия стояла недалеко от общежития института Глеба, со своей новой шлюхой и друзьями, возможно, такими же временными. Но глаза цеплялись за Шабарчина. Они точно знакомы. Точно не один день. Человеком, который разрешал себе доверять одним только видом, которому Глеб и доверился, слепо и наивно, не проверив ничего. Он даже разрешил себе наивно и слепо влюбиться в малознакомого и тёплого, заботливого и стопроцентно такого же лживого. Только Шабарчин не просил себя любить. Не просил себе доверять. Не просил, чтобы в чужих глазах он был идеальным. Даже не говорил об этом. И он ни в чем не виноват. Конечно, виноват Глеб. И его хобби наступать на грабли. Сидя около мирно сопящего Егора в тёплой спальне, Глеб, грея руки, думал, что так и проведет свою жизнь: в кругу людей, к которым он может всегда придти, как желание ссать, и так же быстро уйти. Что он будет тем самым одиноким родственником, чья судьба — гулять из гостей в гости и, возвращаясь к себе, проглядывать пустоту в стенах и окнах, или часах, выжидая очередную встречу. Потому что больше, чем одиночество, он не достоин. — Давно здесь сидишь? — прерывает поток мыслей Егор, сонный и с ещё закрытыми глазами. — Ты итак болеешь, капаешь мне постоянно на мозг, а сам не бережешь себя, — ворчит себе под нос, переворачиваясь на другую сторону, и Глебу становится чуть теплее от мысли, что, возможно, Нафиков вправду так считает. Что ему на него не плевать. Хотя бы ему. День заканчивается так же отвратительно, как начинается, потому что оставшись один, он убивает себя изнутри мыслями и волнением, изредка представляя, что случится с Егором. С его будущим. И его ребёнком. Если он вообще будет. В какой-то момент в дверь стучат, и Лишманов так привык лежать, что, встав, теряет равновесие, но открывает. — Егор дома? — начинает с порога гость. Не то чтобы он удивлён, но… приход Станислава — редкость. Тем более после… всего. — Нет, но скоро должен уже вернуться, — буднично сообщает Глеб и старается не убивать себя мысленно. Хочется ударить его и все рассказать. Попросить помощи. Попросить всего, чтобы хоть кому-то сделать жизнь чуть лучше. — Ладно, — кивает он и молча разворачивается. «Ты ведь можешь стать отцом». — Тебе срочно? Я могу сказать, где он, или позвонить. «Вам нужно серьёзно поговорить». — Нет, спасибо. «Пожалуйста, не бросай его одного». Лёгкий запах ацетона со строгой лавандой испаряются так быстро, будто здесь никогда никого не было. Тем более Станислава. Он ведь ехал сюда практически через весь город. Закрыл дверь Лишманов не сразу: хотелось умереть от неожиданного стресса. В принципе хотелось умереть. Утро началось иначе. Глеб проснулся в пустой комнате, и если раньше его полностью это устраивало, то сейчас он почувствовал лёгкую панику. Открыв дверь, он понял, что что-то случилось. У входной двери стоял пропавший Нафиков, загораживая собой проход. Лишманов не мог не вмешаться, но тотчас пожалел, что сунулся в это болото. Снова. — Глеб! Стоявший снаружи Шабарчин включил воспоминания, как рекламу. Стало так тошно и холодно, но назад пути уже не было. — Поговоришь? — сдался Егор, и Глеб даже пожалел, что интуитивно мотнул головой. — Я буду в комнате, если что. В коридоре оказалось ещё холоднее, чем в прихожей. Запах грязи и дыма никак не уходил, не терялся. Будто шёл в придачу. Лишманов мог бегать от разговора ещё долго, но как только те самые руки потянулись, чтобы обнять его, прижать к себе, он сдался. Не оказал никакого сопротивления. Наоборот — обвил своими руками и растворился. Становилось больно. От чувств, от их наличия, от факта, что от них потом придётся избавляться. Молчание окутывало, глаза неприятно жгло от красноты щёк, а руки обжигало холодом. Находящееся итак недалеко лицо становилось ещё ближе, занимало всё поле зрения. Ничего не было слышно, видно, только стоящий напротив Шабарчин и его запах. Губы все-таки сошлись. Ладонь коснулась его щеки, слегка остужая, и от смены температуры стало ещё хуже. Хотелось замахнуться для удара. Но его руки держали. — Ответь мне: у тебя все хорошо? Ждать ответ не пришлось. — Нет, — почти выдохнул он. Голос предавал, хрипел, звучал так загнанно и испуганно, что становилось от самого себя противно. — Не приходи сюда больше. Ко мне. Пожалуйста. По его взгляду можно было много сказать. Например, что он удивлён. Например, что он не понимает, почему. Например, что звучит он сейчас как идиот. — Я не смогу не приходить, — говорит. — Я уже знаю твой адрес, вряд ли я смогу его забыть. — Забудь, — Лишманов беспомощно морщится и мотает головой, чтобы смахнуть чужую руку, но ничего не получается. — Не хочу забывать, — продолжают ему перечить, и сил спорить все меньше и меньше, — потому что здесь ты. Второй поцелуй выходит лучше, чем первый. Глебу хватает сил не испортить момент рвотой, потому что самочувствие ни к черту, силы уходят слишком быстро, а слова такие лживые и сладкие — отвратительно. Хочется вскрыть вены. Хочется почувствовать собственную тёплую кровь на пальцах и согреться. Как никогда раньше, хочется. Родители давно в нем разочарованы, из друзей у него только вечно занятый Егор и ноутбук, Никита пользуется им для собственной выгоды или интереса — смеяться над Егором, видимо, кроме людей, любила судьба. — Тебе нужно соблюдать постельный режим: у тебя температура, — нудит Никита, и все, что он сказал после, Глеб помнит мутно, потому что чересчур сильная сонливость из-за холода и истерики взяла своё. — Пожалуйста, разреши мне купить тебе хотя бы жаропонижающих. Покажи мне рецепт. Раньше он не разрешал себе такую слабость. Но слабость все решает за него — он прекращает сопротивляться.

***

Нафиков спускается с лестничной площадки и выходит на улицу. В домашней одежде он чувствует себя таким беспомощным и лишним, кажется, его никто не заметит, если он простоит здесь вечность. Он слышал часть разговора, но подслушивать не стал. Только поразился в один момент, как сильно отношение между людьми меняется, стоит что-то сказать или сделать. Отношения между людьми — самое сложное, что только может быть. Ему сейчас страшно, и укол мотивации терял эффект. Сейчас у него была цель, и нужно было что-то с ней делать. Иначе, он уже никогда не справится. Рука трясётся, паника медленно настигнет его, но. — Мам? Можешь говорить?