Порок и совершенство

Эктелион был занят. Занят и счастлив. Предстояло столько сделать. Из-за отъезда леди Арэдэль требовалось заново организовать охрану дворца – возможно, даже всю стражу, поскольку леди Арэдэль забирала с собой одного из ценных командиров, но Эктелион не стал бы думать об этом сейчас: наиболее срочно требовалось расшифровать расписание, торопливо нацарапанное ночной сменой. Да, Эктелион, без сомнения, был очень занят. И ему повезло. Скоро он сможет, наконец, сосредоточиться на работе, не страшась, что неизбежно придется отвлечься. Больше не будет переживаний из-за того, что некто явился на тренировочное поле с восхитительным новым оружием и настаивает, чтобы они вместе это оружие испытали. А потом не будет никаких причин проклинать правило Стражи, касающееся бережного обращения с одеждой: сражаться без рубашки при испытании новых техник. Не придется усилием воли сосредотачиваться на ступнях, глазах или клинке противника вместо того, чтобы позволить взгляду блуждать по привлекательным местам между этими точками. Эктелион точно не будет испытывать искушение отбросить оружие и попытать счастья в рукопашной. И не выдаст совершенно неподобающий ответ, когда раскрасневшийся партнер по спаррингу, обнаженный по пояс, вплотную подойдет к нему и попросит помочь усовершенствовать его захват. Эктелион осознал, что последние несколько минут разглядывает стену со списком, где перечислены командиры Стражи. Он обновил этот список всего несколько часов назад и уже гадал, когда сможет вернуть то единственное имя на законное место. Эктелион знал, как невероятно ему повезло, но неспособность сосредоточиться на срочном деле сильно раздражала. Наконец он решил поискать помощи в расшифровке таинственного графика; к тому же всегда был шанс, что разговор с другом поможет очистить разум от бесполезных мыслей. Эктелион быстро переговорил с теми, кто оставался на службе и вышел из караульного помещения на улицы города. Солнечный день был в разгаре. Фонтаны сияли на солнце, их музыка тонко контрапунктировала дневному гулу голосов. Когда Эктелион подошел ближе к восточному рынку, гул превратился в хор криков, в котором потерялся шум падающей воды. Эктелион пересек рынок, поднялся по лестнице на городскую стену и направился к башенке, откуда Эгалмот, друг и сослуживец, командовал лучниками. Когда Эктелион вошел, Эгалмот заново оперял стрелы, но отложил их и поднялся из-за стола, чтобы тепло поприветствовать гостя. Эгалмот, кажется, был в необычайно приподнятом настроении; или, возможно, такое впечатление он производил из-за своей одежды: штаны у него были канареечно-желтые, сапоги цвета индиго, рубашка зеленая, как трава, а верхнее платье – из красного бархата с оранжевым орнаментом. Никак нельзя было усомниться, что Эгалмот гордился именем лорда Небесной Арки. Когда они обменялись приветствиями, Эгалмот протянул стрелу: – Ну, что думаешь? Эктелион немного подумал. – Вижу, ты в итоге сумел отправить в полет все семь цветов радуги. Получается интересный полихромный эффект. – Знаешь, Глорфиндел сказал в точности то же самое. Эктелион поморщился при упоминании хорошего вкуса и такта, а также собственно имени и существования Глорфиндела. Но потом вспомнил о своей миссии и протянул Эгалмоту листок с расписанием. – А ты что об этом думаешь? Эгалмот окинул бумагу острым взором лучника: – Почерк Салганта. Хм-м. Полагаю, этот несчастный арфист еще не простил тебе тот Случай с Раскритикованным Концертом. – Я всего лишь пытался предложить конструктивную критику! Я не понимаю, зачем меня просят высказать честное мнение о чем-либо, если в последнюю очередь хотят его слышать. – Эктелион виновато опустил глаза на пестрые стрелы. – Как бы там ни было… не думаешь же ты, что это своего рода личная месть? Ведь пострадает вся Стража. – Он, возможно, считает свою выходку всего лишь безобидной шуткой. Ты же знаешь, какой он. – У Эгалмота заблестели глаза. Он любил истории и сплетни так же, как Эктелион – необычное оружие. – Ты знал, что он однажды добавил зеленую краску в шампунь Глорфиндела? – Нет. – Волосы Глорфиндела: еще одна деталь, которую Эктелиону вспоминать не требовалось. Но розыгрыш Салганта все равно выглядел положительно кощунственным. – Что произошло? – На самом деле, ничего. Глорфиндел едва не вышел из терпения. – Какая сдержанность. – О, он заметил как раз вовремя, вроде бы запах насторожил; и ты же знаешь, как Глорфиндел гордится своей любезностью с теми, у кого трудный характер. Он говорит, что шутки Салганта – просто крик о помощи. Эктелион разрывался надвое. С одной стороны, Салгант ему не нравился по личным причинам, из-за музыки и теперь еще из-за кое-чего связанного с волосами. С другой стороны, спесивое замечание насчет «помощи» бросалось в глаза. С тем же успехом можно было снисходительно заявить, что у кого-то было трудное детство. – Но это устаревшая новость, – сказал Эгалмот. – А свежая такова: тебе, друг мой, скоро не придется беспокоиться из-за Салганта или его музыки. – О чем ты говоришь? – Ах, разве ты не слышал о предполагаемом путешествии Белой Леди? – Да, в общем-то, слышал. Я присутствовал, когда… – ох, ему вообще не стоило приходить. Этот разговор, очевидно, был заколдован; они все время возвращались к одной и той же теме. – Когда Глорфиндел получил приказ явиться во дворец. Но причем здесь Салгант? – Конечно, ты не думаешь, что всего один Повелитель Стражи – достаточно впечатляющая свита для сестры самого короля Тургона? Нет, она получит троих. – Глорфиндел, Салгант и… – Эктелион был прав, Элгамот определенно был необычно возбужден. И новое оперение у стрел появилось не без причины. – Ты! Эгалмот кивнул. – Интересный выбор, ты не находишь? Хотя, кажется, я вполне могу проследить ход ее мысли. Меня выбрали, чтобы ей было с кем охотиться; Салганта, арфиста – чтобы ей было кого послушать; а Глорфиндела – чтобы она могла с кем-то флиртовать. Теория казалась вполне разумной, но заключительная часть все-таки беспокоила Эктелиона, и не только потому, что ею было отмечено еще одно возвращение к теме, которой он пытался избежать. Он чувствовал здесь ещё какую-то несправедливость. – По крайней мере Глорфиндел умеет сражаться. – Надо тебе всегда быть таким честным? Он тебе даже не нравится, – сказал Эгалмот. – Конечно, он умеет сражаться. Но леди попросила его не поэтому. – Думаешь, между ними правда что-то есть? – что ж, Глорфиндел признался в похотливых мыслях. Возможно, они касались Белой Леди – высокородной, красивой, и, действительно, почти достойной его. И было нетрудно поверить, что она могла отвечать ему взаимностью. – Из них получилась бы прекрасная пара: тьма и свет, – голос Эктелиона, к его неудовольствию, звучал напряженно, совсем не так легко и весело, как ему хотелось бы. Эгалмот, похоже, увидел некий намек в странной интонации Эктелиона. – Ты прав, друг мой. Леди всегда проявляла благосклонность к светловолосым мужчинам. – Окинув быстрым взглядом пустую комнату, он слегка подался вперед. – Лорд Тургон дал нам одно довольно странное указание. Интересно, сможешь угадать, какое? – Сомневаюсь. – Он просил нас употребить всё наше влияние, чтобы удержать ее на северной дороге. Северная дорога вела к лорду Фингону; южная дорога – единственная возможная альтернатива – вела в Дориат, королевство лесных эльфов, и в земли за его пределами. Там жили сыновья Феанора, среди них – Келегорм Светлый, двоюродный полубрат и давний друг Арэдэль. – А, – сказал Эктелион. – Вам досталось действительно трудное задание. – Да, ибо как можем мы преуспеть там, где потерпел неудачу ее брат? – Эгалмот насмешливо вздохнул, а потом усмехнулся. – Но вообрази: шанс понаблюдать за Феанорионом в естественной среде обитания. И посетить Дориат. Говорят, у них королева – майа, а ее дочь – самая прелестная дева в мире. Эктелион был порочен, и потому его нельзя было тронуть историями о прелестных девах. Но он мог порадоваться за друга. – Поздравляю, Эгалмот. – Спасибо. Это ведь прекрасная возможность, не так ли? Повод для праздника. И потому я организую маленькое собрание. У меня дома, во время ночной смены. Ты должен прийти! Мы собираемся петь. Эктелион уже побывал на нескольких «маленьких собраниях» у Эгалмота и отлично знал: они были какими угодно, только не маленькими. Он также знал, на что будет похоже пение, и какой страж, пользующийся популярностью, почти наверное придет. Даже, может быть, будет принимать гостей наравне с хозяином. Но дружба всё-таки обязывала. Эктелион обещал появиться. Эктелион подумал, что праздник начался вполне удачно, хотя он сам предпочитал менее шумные события. Присутствовали почти все командиры, не занятые на службе ночью, и вино лилось рекой. Не то чтобы оно было действительно необходимо: похоже, кое-кого, особенно молодежь, рожденную в городе, сама мысль о походе опьянила еще прежде чем Эгалмот и Глорфиндел поднялись, чтобы произнести первый тост. – Добро пожаловать, друзья, – сказал Глорфиндел. – Мы… – Счастливчики! – Да, счастливчики, потому что уберемся от тебя подальше, Воронвэ, – сказал Эгалмот. – Я за это выпью! – завопил сосед Воронвэ. Он так и поступил, и многие последовали его примеру. Вскоре была утрачена всякая видимость порядка, и толпа завалила хозяев требованиями. – Привезите нам новости! – Да, лорд Эгалмот! Привезите нам сплетен! – Сплетен про орков! – Да просто привезите нам орков! Этот последний запрос был вознагражден громкими одобрительными возгласами и немалым количеством выпитого. – Мы привезем вам балрога! – крикнул Глорфиндел поверх шума толпы, и гул одобрения перерос в рев. Эктелион слушал все эти предложения и дивился отсутствию Салганта. Арфист раскаялся в своей нелепой шутке с расписанием и сам себя определил на службу? Эктелион в конце концов отошел от толпы, которая продолжала перебивать ораторов, и провел некоторое время за болтовней с Дуилином и Пенлодом, - лишь затем, чтобы потерять собеседников в шумной игре с чашами для вина, развернувшейся посреди комнаты. Вновь оставшись в одиночестве, он потягивал вино и наблюдал хаос. Он понял, что отнюдь не только юнцы, но почти все собравшиеся завидовали свите Арэдэль. Конечно, это было совершенно естественно, принимая во внимание странность жизни в закрытом городе, в долине, которую можно пересечь за один день. Если он сам еще не поддался зависти, то лишь в силу противоестественности, из-за которой его разум был занят другим. Он не смог удержаться и посмотрел в сторону Глорфиндела. К его удивлению, их глаза встретились над чашами. Глорфиндел моргнул и осушил свою одним глотком. Да, вино сегодня ночью и впрямь текло рекой. Даже пьяное пение началось намного раньше обычного. Эктелион знал, что присутствующие в большинстве своем (особенно те, кто принадлежал к его собственному Дому) были хорошими музыкантами с серьезным вкусом, и он никогда не понимал, отчего пьяное пение звучит настолько плохо. Гармоническая линия гуляла, а у большинства предпочитаемых песен либо имелся чудовищно бессмысленный припев, либо в тексте упоминались мертвые орки. Или, в некоторых особенно безнадежных случаях, встречалось и то, и другое одновременно. Эктелион пытался отгородиться от звука, сосредоточившись на тихом плеске вина на дне чаши. – Ну-ка дай я тебе еще налью, чтобы мы могли выпить на прощание. Глорфиндел с большой бутылкой в руке занял место справа от Эктелиона. Эктелион передал чашу и смотрел, как Глорфиндел наливает темную жидкость целенаправленным, рассчитанным движением – по нему можно было предположить, что немалая часть содержимого бутылки уже залита в самого Глорфиндела. Хотя формальный тост казался отличной идеей (именно так Эктелион мог бы заставить свое подсознание сделать правильные выводы и временно отключиться) – но невольно Эктелион испытывал некоторое беспокойство. – Спасибо, Глорфиндел, – сказал он. – Я с радостью выпью за тебя. Не сочту, однако, за оскорбление, если ты сам пить не станешь. Бутылка, должно быть, уже наполовину пуста. – Я бы сказал, что она наполовину полная. – Глорфиндел поднял бутылку повыше к лампе, и его лицо залил кроваво-красный свет. У Эктелиона возникло дурное предчувствие, хотя потом он вспомнил, что никогда особенно не верил в предзнаменования. – Тогда за твое удачное возвращение, – произнес Эктелион и сам немало удивился. Он в растерянности проглотил вино так быстро, что едва не поперхнулся. – Ты говоришь то, что думаешь, – Глорфиндел чуть улыбнулся. – Ты хочешь, чтобы я вернулся, несмотря на наши недавние затруднения. – От его усмешки в полутемной комнате стало светлее, и Эктелион прочувствовал всю силу презираемого им очарования Глорфиндела. Именно за это очарование, говорят, Глорфиндела и выбрали в сопровождающие Арэдэль. – Да, конечно, я хотел бы, – сказал Эктелион. – Если, конечно, ты не хочешь остаться с Владычицей. Глорфиндел покачал головой. – Владыка Тургон говорит, что мы должны вернуться, как только наше задание будет выполнено. Как бы там ни было, мое место здесь, в городе. Вдруг на стену между ними плеснули вином: питейная игра становилась всё разнузданнее, и произошел небольшой несчастный случай. Эктелион не беспокоился: будучи практичным, он выбрал для пирушки наименее любимую, плохо сидящую и скучную одежду. Глорфиндел тем временем проверял, не пострадали ли его волосы. Эктелион ничего такого не замечал, но предполагал, что для полной уверенности надо потрогать каждую прядку. Ему вдруг пришло на ум, что тревожные сны еще ни разу не касались уютного уголка тишины посреди шумной вечеринки. Мысль ужасала, ведь они находились в поле зрения всей стражи; но и это казалось странно привлекательным. Эктелион с покорностью ждал, что в ближайшем будущем ему приснится нечто подобное. – Ты думаешь, с моей стороны неправильно с нетерпением ждать приключений во внешнем мире, когда я поклялся защищать город? – Вдруг спросил Глорфиндел. – Нет. Я даже не думал об этом, – неприязнь Эктелиона к Глорфинделу, подогретая вином, горела ярким пламенем. Он хотел ненавидеть Глорфиндела как самодовольного хвастуна, равно уверенного в своей добродетели, красоте и доблести; но недавние признаки активного сознания – утреннее признание, а теперь этот вопрос – разрушали всё. И потом, он презирал свою новообретенную роль доверенного слушателя и сияющего маяка морали для Глорфиндела. Эктелион знал, что его порочной сущности всё это подходит не лучше, чем телу – надетая на нем неудобная одежда. Да, роль была и впрямь весьма похожа на одежду; прямо сейчас Эктелион не мог отбросить ни то, ни другое, не показав Глорфинделу нечто тревожное. – Какая твердость нужна, когда сталкиваются долг и желание. Тихая жалоба Глорфиндела сначала повергла Эктелиона в панику, но потом он понял, что упомянутая «твердость» относится к ситуации, а не к чему-то вызывающему беспокойство и заметному под чьей-либо одеждой. Тогда Эктелион рассердился, ибо что мог знать Глорфиндел о столкновениях долга и желания? Эктелион заговорил, и его голос звучал резко: – Глорфиндел, от очередной чаши ты сделался слезливым. Нет никакого столкновения. Ты хочешь поехать; твой господин приказывает тебе так и поступить. Ты можешь оставить город со спокойной душой. – Постой, ты прав, – сказал Глорфиндел. – Я это знаю. Но странно, почему я чувствую себя несчастным? – он посмотрел на Эктелиона так, словно у того был ответ, или сам Эктелион был ответом. Эктелион оглядел комнату, отыскивая пути к отступлению. Ему повезло. Эгалмот поймал его взгляд и помахал из угла, где он сейчас дирижировал беспорядочным сборищем стражников – импровизированным хором. – Эктелион, иди к нам! Спой! Конечно, это была его обязанность гостя. Эктелион поднялся, оставив Глорфиндела, и попытался спасти пьяное пение. Поначалу он просто пел вместе с толпой, надеясь, что один его голос что-нибудь изменит. Попытка провалилась, и он замахнулся повыше: завел вдохновляющую лирическую песню о Славной Битве. Несложное технически произведение; Эктелион был порядком раздосадован, когда никто вслед за ним не подхватил песню, и слишком уж скоро оказалось, что поет он в одиночестве. Тем не менее, когда Эктелион закончил, у некоторых слушателей (самых пьяных, как он предполагал) в глазах стояли слезы. Эктелион был вполне доволен собой и тем, что удалось задать более высокий тон собранию; и тут, без предупреждения, сентиментальная толпа затянула другой мотив. Летят наши стрелы, Мечи ярко блещут. Бьём орков умело! Кровь черная хлещет! О! Трил-лил-лил-лолло, Бить орков весело! Ха! Ха! Мысль о том, что этому он послужил источником вдохновения, Эктелион перенести не мог, ибо выпил недостаточно. Он попрощался с немногими полутрезвыми друзьями и вышел из дома. Вечерний ветерок обдавал прохладой и бодрил. По сравнению с ним Эктелион показался себе сонным, осоловелым; он решил, что всё-таки слегка опьянел. Задержавшись у двери, чтобы забрать свои вещи, он наткнулся на неожиданное зрелище. Глорфиндел стоял напротив двери, прислонившись к статуе, словно к другу. Его волосы слегка мерцали даже на фоне бледного мрамора. Эктелион пожалел скульптора. Художник явно пытался уловить некий идеал красоты, но по вине какого-то бесчувственного болтуна скульптура выглядела невыразительной. Глорфиндел повернул голову к двери. – О, это ты, – сказал он. – Ты хорошо поёшь. Откуда он мог знать? Глорфиндел вышел намного раньше, чем началось настоящее пение. Эктелиона этот внезапный уход раздосадовал, а собственное неравнодушие раздосадовало вдвойне. – Слишком хорошо, – продолжил Глорфиндел. – У тебя даже песенка про орков звучит как гимн доблести, ты… Я никогда раньше не видел, чтобы ты носил этот оттенок красного. Эктелион опустил взгляд на свою презренную одежду. Как он и ожидал, шелк, и без того чересчур блестящий, в нескольких местах промок от пролитой жидкости и блестел особенно ярко. К несчастью, наряд не оказался безнадежно испорченным. И всё равно, сомнительный вкус Эктелиона в вопросах моды Глорфиндела никак не касался. – Да, я болтаю чепуху, – сказал Глорфиндел. – Мне надо идти домой. Он оторвался от статуи, похлопав ее на прощание по гладкому плечу. Однако, неуверенно отступив на шаг, Глорфиндел вновь прислонился к скульптуре. Теперь получалась интересная моральная дилемма. Эктелиону вполне ясен был его долг: следовало доставить домой собрата-командира, пока никто из подчиненных не увидел его в столь постыдном состоянии. Собственные простые желания в равной мере были ясны Эктелиону, и они вполне невинно начинались с доставки Глорфиндела домой. Но, похоже, действовала еще какая-то третья сила, ибо совесть Эктелиона называла курс действий, продиктованный равно долгом и желанием, ужасно неправильным. Но стояла уже слишком поздняя ночь для долгих споров с совестью. Эктелион освободил статую от бремени, закинув руку Глорфиндела себе на плечи. – Я тебе помогу, – сказал он. – Нет! – Глорфиндел пошатнулся в его сторону. – Видишь, я в таком странном настроении… – Именно поэтому я должен тебе помочь. Глорфиндел внимательно посмотрел на Эктелиона. – Правильно. Всегда такой ответственный. Я забыл. Вскоре они, спотыкаясь, пробирались по малолюдным улицам. В каждом дворе фонтаны играли свою музыку, и в кои-то веки ее не сопровождал хор голосов. Успокаивающий звук; но Эктелион всё не мог расслабиться, поскольку сквозь шум падающей воды слышал дыхание Глорфиндела и даже биение его сердца. В результате получалось тревожное сочетание. Он решил потопить его в праздной болтовне. – Я тут заметил, что Салганта не было на празднике. – Он не хочет уезжать, – сказал Глорфиндел. – Бедный Салгант. У него было трудное детство. Эктелион про себя застонал. – Я хочу, чтобы ты поехал вместо него, – ясным голосом произнес Глорфиндел. – Да, – ответил Эктелион, чем вновь сам себя удивил. – То есть мы все хотели бы поехать. Они продолжали идти в молчании: Эктелион не желал больше говорить, так как не доверял себе и опасался новых сюрпризов. Теплая, но легкая рука Глорфиндела лежала у него на плечах; Глорфиндел шагал в сторону дома по большей части самостоятельно, отставив для равновесия свободную руку. К личным комнатам Глорфиндела вела узкая лестница, и там Глорфиндел окончательно обессилел и споткнулся, так что Эктелиону пришлось притянуть его поближе к себе, чтобы уберечь от падения. Глорфиндел показался неожиданно тяжелым для того, кто обычно двигался с большим изяществом. По-видимому, вес приходился на те самые мускулы, которые Эктелион долгое время наблюдал в зале для тренировок и в банях, а вот теперь чувствовал их движение под пальцами. Несколько прядей золотых волос задели Эктелиона по лицу, попали в рот и в глаза. Всё могло оказаться сценой из сна, только Эктелион никогда не видел снов о бессознательном партнере. Здесь была неправильность еще большая, чем та, за которую Эктелион себя презирал – неправильность, которая убивала желание. Эктелион выпустил из рук свой груз. Глорфиндел соскользнул на ступеньку. – Прости, – сказал он. – Видишь? Я не совершенен. – Он откинул голову назад, прислонился к стене и закрыл глаза. К счастью, дверь находилась совсем рядом, чуть повыше. – Глорфиндел, если бы у меня был ключ… Никакого ответа не последовало. Эктелион опустился на колени на ступеньке. Связки ключей он нигде не заметил. Эктелион проверил рукава и пояс Глорфиндела. В одежде, скроенной по фигуре, заметных карманов не было; найти потайные будет непросто. Очень, очень осторожно он принялся ощупывать тело Глорфиндела, отыскивая нечто чужеродное. Эктелион чувствовал смутный ужас: хотя он жаждал оказаться в подобной ситуации, неправильность никуда не делась. Он только начинал обыскивать область бедер, когда Глорфиндел открыл глаза. – Что ты делаешь? Эктелион попытался собрать всё своё достоинство. – Ищу ключ. – Но дверь не заперта, – сказал Глорфиндел. Так оно и было. Эктелион, все еще в досаде из-за всего приключения, наполовину втащил Глорфиндела в дом и на кровать (Эктелион невольно заметил, что она большая и выглядит удобной). Дело сделано – или?.. Он правда не представлял, как позаботиться о таком вот пьяном; возникла только неопределенная мысль, что неплохо было бы снять обувь. Недоуменно пожав плечами, он сел, чтобы стащить с Глорфиндела сапоги. После минутного колебания Эктелион снял с Глорфиндела и пояс тоже. Хотя он пытался действовать осторожно, это последнее действие не прошло незамеченным. – Так, позволь мне, – Глорфиндел сел и ухватился за рубашку. Вскоре он наполовину стащил с себя рубашку, плащ и прочую одежду; всё это запуталось вокруг головы Глорфиндела. Эктелион несколько секунд разглядывал голый живот и судорожно дергающиеся руки и вяло думал, что вот такого зрелища во сне ни разу не видел; но потом лучшая часть его натуры взяла верх. Эктелион помог Глорфинделу высвободить сначала руки, а потом и голову. Распущенные волосы скользили между пальцев Эктелиона. Он сидел и смотрел. Эктелиону, естественно, случалось видеть Глорфиндела и более раздетым, чем сейчас (и наяву, и в мире снов); но здесь, в темной комнате, кожа Глорфиндела светилась почти так же ярко, как и его волосы. И было ясно, что он больше не лежит мертвым грузом, как раньше, на лестнице. Глорфиндел смотрел настороженно. Лишь кое-какие мелкие движения все еще выдавали его одурманенное состояние. Например, он положил правую руку Эктелиону на плечо, а потом так погладил его, что это почти могло сойти за ласку. Он, возможно, по ошибке принял Эктелиона за Арэдэль, хотя сходство отнюдь не было поразительным. Разумеется, Глорфиндел просто был от природы ласков, и даже теперь это качество его не покинуло. Желание вернулось. Самая темная, самая порочная часть души Эктелиона задавала искушающие вопросы. Вроде такого: «Как много он запомнит?» Их лица разделяло расстояние не более ладони; стоило только Эктелиону податься вперед, и тогда… Если бы потребовались объяснения – ну что ж, разве он сам не пил? Он желал немного: всего лишь жара и давления… или просто знал, что больше нечего ждать от того, кто едва в сознании? Но он, конечно, мог попытаться вызвать ответ. Насколько неправильно было бы подарить удовольствие? Позволить Глорфинделу понимать это как угодно, по ошибке принимать Эктелиона за Арэдэль или за кого бы то ни было. А Эктелион тогда узнает больше. Память впитает увиденное и услышанное, и сны станут лучше, точнее. Глорфиндел, пошатываясь, покачал головой и моргнул. – Это сон? – прошептал он. Его пальцы скользнули по плечу Эктелиона, коснулись шеи. «Ласков и доверчив от природы. Он оставляет дверь незапертой», подумал Эктелион. «Он считает, что я аскетичен по своей природе. Он задает мне глупые вопросы о долге и чувстве». Два понятия, которые больше не совпадали. Эктелион вдруг очнулся и увидел, как широко разверзлась пропасть между ними. И он едва сумел ее заметить. Он ощутил дурноту и головокружение, но он не сорвется. – Пока нет, – сказал Эктелион и предоставил Глорфиндела его снам. Нуждаясь в убежище, Эктелион отправился в свой кабинет в здании караула. Там он найдет своё оружие, займется им и успокоится. Если и это не сработает, он мог попробовать флейту, которую хранил в столе. А еще там будет сотня скучных дел, можно ими заняться. Он не станет больше переживать из-за неполного списка на стене, ибо что значит простое имя, когда он только что бежал от его реально существующего носителя? Стражники из ночной смены при виде Эктелиона испытали сильное удивление и не без труда поднялись на ноги. Краем глаза Эктелион заметил, что за одной из кружек припрятаны игральные кости, а на огне, в полном противоречии с правилами, что-то поджаривается. Эктелион внимательно по очереди изучал лица стражей, подыскивая точные саркастические слова для упрека, и наблюдал, как они, один за другим, опускали глаза. Странно было понимать, что его взгляд по-прежнему кажется справедливым. Но Эктелиону приходилось верить, что разница между мыслью и деянием действительно важна; иначе он бы давно махнул на себя рукой. Только один стражник выдержал взгляд Эктелиона. Храбрец, значит: особенно если принять во внимание, что у него на голове пивной бочонок вместо шлема. Этот стражник сказал: – Эм, лорд Эктелион… вам тут сообщение оставили. От владыки Тургона. Мы как раз собирались отправить письмо вам домой; вы найдете его на своем столе. – Он бросил услужливый и полный надежды взгляд в ту сторону, где находилась дверь в кабинет Эктелиона. Эктелион не двинулся с места, и тогда стражник попытался улыбнуться: – Мои поздравления, лорд. Гонец сказал, что вы замените лорда Салганта в почетном эскорте Белой Леди.