Порок и совершенство

Тургон был мудрый владыка. Он многое ведал о подданных и их развлечениях; и по утрам иной раз, с предусмотрительностью и состраданием, специально держал у себя в кабинете графин с чистой водой. – Пожалуйста, выпей еще. Эктелион принял полный стакан и невольно почувствовал, что платит ложью за чистосердечную доброту. Он знал, что своим болезненным видом подтверждает мнение Тургона насчет последствий обычной, пусть и чрезмерно воодушевленной попойки. На самом деле, конечно, Эктелиона мучило воспоминание об искушении прошлой ночи. Но он никогда не мог бы признаться в этом владыке, чьи суждения относительно подобного разврата были широко известны. Эгалмот до сих пор пересказывал годичной давности происшествие, случившееся в музыкальном зале: Тургон вышвырнул из комнаты арфиста за то, что тот пел двусмысленную песню о брате Тургона, Фингоне, его кузене Маэдросе и их поединке на мечах. Но сегодня Тургон был весь любезность, и мягко звучала его речь, когда он обратился к Эктелиону с советом. – Будь осторожен. Пусть Моргот и находится в осаде на Севере, в этих краях еще много других опасностей. Эктелион уже знал об этом, но он также знал, что чрезмерная опека Тургона вызвана большой любовью к младшей сестре, которую тот считал «застенчивым белым лесным цветком». Эктелион, в свою очередь, любил своего владыку – к счастью, чистой любовью, не осложненной противоестественными желаниями. И потому он согласился занять место в свите Арэдэль, несмотря на все свои опасения. Вскоре ему предстояло целыми днями находиться рядом с Глорфинделом, разговаривать с ним, делить пищу и сон… трудно было не задерживать внимание на возможностях. Собрав слабеющую волю, Эктелион слушал повторяющиеся предупреждения и сочувственно кивал. Примерно через час или около того Эктелион вышел во внутренний двор. Как обычно, его заполонили тщеславные придворные, рассеянные ученые и суетливые пажи, но один впечатляющий силуэт выделялся из обыденной толпы. Глорфиндел выглядел очень хорошо для того, кому всего двенадцать часов назад с трудом давалась ходьба без поддержки. Его выдавали только легчайшие тени под глазами. – Добрая встреча, Эктелион, – сказал Глорфиндел. Тут наступила обоюдная неловкость от изъявления непрошенной благодарности. Эктелион взял себя в руки. – Добрая встреча, Глорфиндел. Полагаю, ты слышал, что я присоединюсь к эскорту Арэдэль? Мне сказали, что Салгант не мог перенести столь долгую разлуку с семьей. – Что ж, тяжело оказываться вдали от тех, кто тебе дорог. Эктелиона раздражала дипломатичность этого утверждения: любой другой стражник заметил бы, что Салгант половину свободного времени тратит на питейные заведения и, предположительно, привык к отсутствию членов семьи. Глорфиндел продолжил: – Да, я услышал хорошую новость и пришел поздравить тебя, и ещё… поблагодарить за помощь. – Пожалуйста, не вспоминай об этом, – Эктелион говорил в точности то, что думал. – Но я должен. Моему вчерашнему состоянию нет оправдания. Я правда хочу, чтобы ты знал: я обычно пью гораздо меньше. Просто каждый хотел произнести тост за мой отъезд, и… – Это понятно. У тебя много друзей. – Эктелион искренне желал положить конец разговору. Но нужно было высказать кое-что еще, и, как ни велика была неловкость, он понимал, что этого никто другой не сделает. – Ты бы всё же вел себя как-нибудь поосторожнее в будущем. Ты едва сознавал, что происходит. Что, если бы ты стал жертвой… розыгрыша? – О, ну это едва ли. Я был не так плох, чтобы принять какую бы то ни было помощь от Салганта. Даже будучи пьяным, я остаюсь собой. В голосе Глорфиндела звучала такая убежденность, что Эктелион даже почти поверил. Он жаждал уверенности, хотел точно знать, что не мог сорваться, а если бы даже попытался, то Глорфиндел бы оказал ему помощь, спустив с лестницы. – Полагаю, ты вел себя так, как тебе свойственно, – рассеянно заметил Эктелион. – Ты от природы ласков. – Ласков? – Глорфиндел побледнел. – Милостивый Манвэ. Эктелион, я так сожалею. Я думал… Что я сделал? – Ты разминал мне плечо. – Ах, плечо. Думаю, я это помню. Хорошо. И впрямь, это было совершенно естественно, тем более что я висел на твоей руке всю дорогу до дома. – Глорфиндел теперь покраснел и выдавил из себя смешок. – Но потом я сразу же заснул, правильно? – Не знаю. Я ушел… Что значит «думаю, я это помню»? Ты только что сказал, что был совсем не так плох. Едва успев принять обыкновенную окраску, Глорфиндел снова покраснел; кажется, он превращался в мигающую лампу из тех, что развешивали на фасаде дворца по праздникам. – Не было мне плохо. Я помню о плече. Я просто думал, что это часть сна. Честно, я помню всё. Падение на лестнице. И ключ. – Глорфиндел коснулся бедра. Эктелион надеялся, что он припомнил какой-нибудь ушиб, полученный при падении, а не травму от поисков ключа. – Помню, как оказался в постели, и… разделся… что, опять же, всего лишь естественно. Спать обнаженным полезно для здоровья. – Ну да, наверное, – Эктелион мог вообразить эту картину. Темно-зеленые простыни и Глорфиндел на них. Сознавая, что это ужасное клише, Эктелион подумал о столбах солнечного света в сумрачном лесу. При этой мысли зеленые простыни превратились в мох – поверхность, на которой им обоим, возможно, придется спать в течение нескольких дней. Эктелион всё больше волновался из-за деталей путешествия. – Только не во время миссии вроде той, что нам предстоит, – сказал Эктелион. – Не захотим же мы напугать леди. – Напугать Арэдэль? – Глорфиндел, похоже, сомневался. – Ты ее не слишком хорошо знаешь, да? – Да, – ответил Эктелион. Но Глорфиндел-то знал, конечно. Эгалмот ведь намекал, что между ними что-то было? Как еще Глорфиндел мог бы узнать о ее отношении к наготе? – Узнаешь, – Глорфиндел вздохнул в точности как мечтательный влюбленный. На следующее утро они выехали из Гондолина под завистливыми взглядами ликующей толпы. Без сомнения, зрелище они являли великолепное, будучи одетыми в прекрасные кольчуги и развевающиеся плащи: Эктелион в серебряном, Арэдэль в белом, Глорфиндел в зеленом с золотом, а Эгалмот в наряде, созерцания коего Эктелион не мог вынести. Долину миновали без происшествий. Арэдэль казалась легкомысленной и довольной как самим путешествием, так и спутниками. Эктелион выяснил, что от него ждут пения, от Эгалмота – бесед о тонкостях стрельбы из лука и сплетен, а Глорфинделу предстояло развлекать госпожу, представляя мишень для дразнящих замечаний, касавшихся его волос, одежды, длины меча – всего, включая неизменную вежливость, с которой Глорфиндел на всё это отвечал. Сам Эктелион счел бы такое обращение скорее пыткой, нежели флиртом, но он ведь и не был поклонником Арэдэль. Они выехали из кольца гор, и тут же настроение изменилось. Арэдэль выехала вперед и развернулась лицом к свите; спину она держала по-солдатски прямо, и вид у нее был властный. – Теперь, когда путешествие начинается всерьез, я хочу кое-что прояснить. Прежде всего, цель моей поездки – посещение кузена Келегорма в Химладе. Ваше общество предпочтительно, но жизненной важности не имеет. Во-вторых, пока мы путешествуем вместе, командую я. Это всего лишь справедливо, поскольку я – внучка Финвэ. А в-третьих, я ожидаю, что вы – все трое – станете отзываться на имя «Хуан». Всегда хотела иметь верного слугу по имени Хуан; и потом, не могу же я тратить время на запоминание всех этих синдарских имен. Первые два утверждения неожиданными не были, но третье… – Моя госпожа, можете быть, вы и внучка Финвэ, но мы – ваш почетный эскорт, а не ваши слуги… – Эктелион, нет, – прошептал Глорфиндел. Да как он мог защищать такую возмутительную женщину, даже восхищаться ею? Как бы там ни было, Эктелион не попадется на её удочку. – И уж конечно, вы не имеете права переименовывать нас ни с того ни с сего. Я намерен откликаться на имя «Эктелион», или «Этелион», если уж вы настаиваете, или даже «Эй, ты!» в случае срочной необходимости. Но точно не на «Хуана». Арэдэль улыбнулась. – О, очень хорошо. Я забуду о переименовании. Но я рада, что все остальное улажено. – Она отъехала на небольшое расстояние. – Значит, вы трое не едете? Ладно, забудьте. Внучке Финвэ никакая свита не нужна. Они поехали следом, конечно. Они пообещали Тургону. Перед закатом разбили лагерь. Стражи разводили костер, пока Арэдэль в сторонке оттачивала мастерство владения луком на сухом дереве. – Я поистине рад, что отправился в путешествие, – сказал Эгалмот. – Давно уже заветной мечтой моей жизни было посетить все эльфийские королевства Белерианда. – Как-то иронично выходит, учитывая, что ты живешь в закрытом городе. – У многих заветная мечта окрашена иронией. А у тебя есть такая мечта, Эктелион? Эктелион тут же отверг первую мысль, что пришла ему в голову (насчет Глорфиндела, лесного источника и шампуня). Это и не мечта была как таковая, и вообще крайне постыдно. Стараясь сфокусироваться на добродетели, он придумал более возвышенное решение. – Да. Стремление всей моей жизни – защищать невинных. В Гондолине или еще где-то. – Это, может быть, наименее интересная заветная мечта, о какой мне приходилось слышать, – сказал Эгалмот. – И нисколько не ироничная. Эктелион, ты, может, и прав, но ты еще и очень скучен. Эктелион даже не глядя понял, что Глорфиндел вдумчиво за ним наблюдает. Он собрался, ожидая неизбежных слов сочувствия. – Я думаю, что Эктелион… – начал Глорфиндел. – Пожалуйста, не говори, что это из-за моего детства. То есть, я знаю, что провел немалую его часть в Альквалондэ… – Эктелион еще помнил дурноту и шок, испытанный после приезда в город, разоренный Феанорионами. Союзниками его лорда. Он помнил, как разыскивал музыкальную школу, а нашел только темный контур да искаженные тени. – Отлично, Глорфиндел, ты победил. Признаю, убийство родичей меня могло до некоторой степени вывести из равновесия. Теперь ты счастлив? Глорфиндел выглядел вовсе не так самодовольно, как ожидал Эктелион. – Ну, нет, конечно. Думаю… – Думаю, мы все испытываем к Феанорионам смешанные чувства, – сказал Эгалмот. – Однако, если не упускать из виду, что мы направляемся в гости к одному из них… может статься, сейчас не лучшее время эти чувства исследовать. – Я полностью согласен, – сказал Эктелион. – Хорошо. В таком случае, давай обсудим твои мечты, Глорфиндел. И твое происхождение. Ты ведь отчасти из ваниар, разве нет? Здесь, я думаю, полно возможностей для иронии. Ты хочешь отправиться назад в Валинор? – Нет, конечно. Пока в Средиземье сильны темные силы, мое место здесь. Но если ты хочешь знать мое нескучное желание, то я бы хотел как-нибудь уговорить одного из Орлов поднять меня в небо. Вот именно из-за этого Эктелион был вынужден ненавидеть Глорфиндела: тот мог сказать что-нибудь благородное, действительно так и думать, а потом тут же внезапно рассмеяться и дать легкий ответ на странный вопрос. Повезло, что они устроились на ночлег по разные стороны от костра, и что ни у кого не было настроения исследовать преимущества наготы для здоровья. Эктелион, оставшись на страже, всё равно слишком много времени провел, пристально вглядываясь сквозь огонь и понимая, что одежда – не препятствие для того, кто наделен хорошей памятью (хотя отблески пламени на обнаженной коже могли бы выглядеть интересно). Эктелион знал, что это неправильные мысли, но только так он мог не думать об Арэдэль и ее дразнящем флирте. На следующий день они достигли развилки, и Арэдэль ни минуты не колебалась перед тем, как повернуть на юг. Свита последовала за ней, и вскоре все четверо скакали между деревьев Дориата. Эктелион был счастлив снова оказаться в настоящем лесу, пусть даже солнечный свет, льющийся сквозь ветви деревьев, и напоминал ему об одной неподобающей фантазии. Или, может быть, она-то и была причиной его радости, поскольку остальные, кажется, чувствовали себя несколько неуютно. – Что-то странное есть в этом месте, – сказал Глорфиндел. – Ну, за нами определенно следят, – сказал Эгалмот. – Но я не знаю, назвать ли это странностью. Мы всё-таки пересекаем границу. Не будучи искусным охотником, Эктелион не замечал никаких наблюдателей; он, однако, настороженно относился к лесным чарам и чувствовал, что здесь есть что-то особенное, обусловленное не только природной магией. Это впечатление подтвердилось, когда деревья стали тоньше, и они обнаружили, что находятся там же, где входили в лес. Арэдэль ничего не сказала. Она просто развернулась, подождала, пока остальные последуют ее примеру, и направилась обратно. Когда всё повторилось, она зарычала и бросилась назад, никого не дожидаясь. Только на третьей попытке они встретили стражей границы. Обогнув древний дуб, они увидели, что дорогу преграждают двое синдар с угрюмыми лицами. Один из них, светловолосый, нес самый большой лук, какой приходилось видеть Эктелиону, а другой, темноволосый, держал интересное длинное копье. – Приветствую вас, нолдор, – сказал лучник. – Остановитесь и скажите нам, почему вы пытаетесь войти в наш лес. Арэдэль выехала вперед. – Я Арэдэль, дочь Верховного короля Финголфина, внучка… – Я знаю, кто вы, – сказал копейщик. – Мы уже встречались. Я, впрочем, полагаю, что недостоин внимания столь высокородной нолдорской леди. Арэдэль возвышалась над ним, сидя в седле, и изучала, словно осматривала след необычного животного. – А, думаю, ты приезжал на совет к моему отцу, – сказала наконец Арэдэль. Судя по выражению лица, Арэдэль решила, что животное недостойно внимания серьезной охотницы. – А теперь ты покажешь нам дорогу к восточной оконечности леса? – Зачем вы желали бы туда поехать? – Хочу навестить кузена Келегорма. – Феанорион! Будь проклят он и его род. – Копейщик отступил на шаг назад и плюнул на землю. Его примеру последовал лучник, а среди деревьев словно дождь прошел – судя по звукам, поблизости пряталось еще немало воинов, и все они разделяли антифеанорионские чувства. Лучник поиграл колчаном. – Эти леса закрыты для друзей сыновей Феанора, – он произнес ненавистное имя и снова сплюнул. На этот раз Эктелион попробовал сосчитать звуки, издаваемые спрятавшимися синдар, и дошел до двух дюжин. – Собственно, они закрыты для всех нолдор, – сказал копейщик и ткнул древком копья в землю. Арэдэль подъехала чуть ближе, не обращая внимания на скрытую угрозу. – И все же я вполне уверена, что мои кузены Инголдо и Артанис путешествовали через эти леса. – Может, и уверены, да ошибаетесь, – сказал копейщик. – В нашем королевстве не бывало никого с такими отвратительными нолдорскими именами. – Маблунг, – задумчиво сказал лучник, – я думаю, она про того парня, что вечно задает странные вопросы и так элегантно проигрывает нам в карты. И про его сестру,- ну, с этаким взглядом; она ещё всегда выигрывает. В них, я думаю, есть толика нолдорской крови. – А, эти, – сказал Маблунг. – Ну так они родственники короля. А эти путники, очевидно, нет. – Эктелион отчасти тэлеро, – сказал Эгалмот. – Эктелион? Тот, что с копьем? – Маблунг оглядел упомянутое копье самым наглым образом; очевидно, он отлично видел, что его собственное оружие длиннее и выглядит более устрашающе. – По мне, типичный нолдо. Да если даже есть в нем кровь тэлери… как это поможет в вашем случае? Я бы никогда не смог доверять тэлеро, который по своей воле пожелал отправиться в гости к одному из убийц родичей из числа, гм… родичей Феанора. После этого высказывания плевки, кажется, еще умножились, но Эктелиона было не запугать. – Я отправился в путь, служа моему господину, королю Тургону. – Король Тургон? Это тот, который спас главного Феанориона? – спросил лучник. – Нет, это тот, у которого тайный город, – сказал Маблунг, когда отзвучали полагающиеся при упоминании Феанорионов плевки. Маблунг все еще пристально смотрел на Эктелиона. – Скажи мне, нолдо, далеко ли отсюда ваш город? Эктелион испытывал досаду. И еще рационально обоснованное чувство, что он мог бы победить этого поверхностного в суждениях и чрезмерно любознательного древесного жителя – и неважно, как их копья выглядят при сравнении. – Мы не можем говорить об этом, – справа от Эктелиона вперед выдвинулся Глорфиндел. – Мы должны защищать наш город, точно также как вы защищаете свое королевство. Уверен, вы понимаете. В конце концов, мы все воины, и цели у нас общие. Разве мы не должны просто повиноваться приказам наших повелителей? И, поскольку закон вашего короля не дает нам попасть в лес, можем ли мы хотя бы обратиться к нему с прошением лично? У нас дело… срочное. Эктелион слушал речь Глорфиндела и чувствовал странную гордость за его собранность и красоту, за его разумные слова, даже за эту легкую заминку на слове «срочное», которая выдавала честную натуру. На мгновение он даже подумал, что произнесенная Глорфинделом речь подействует. Копейщик улыбнулся. – Возможно. Если вы согласитесь отдать все ваше оружие, путешествовать с завязанными глазами, а затем отдать дань уважения королю Тинголу как королю всего Белерианда. – Королю всего… – лошадь Арэдэль затанцевала и подалась назад. – Поехали отсюда, мы зря теряем время. Глорфиндел упорствовал в дипломатических усилиях. – Если вы не позволите нам проехать через лес, расскажите хотя бы, где другая дорога. Синдар обменялись взглядами. Потом лучник заговорил: – Ваш путь должен лежать в обход Дориата, на север или на юг, хотя быстрее по северной дороге – той, что ведет через Нан Дунгорфеб и броды Ароса. Но там опасно. – Возможно, там опасно для вас, синдар. Мы, нолдор, смеемся над опасностью, – сказала Арэдэль. Копейщик перехватил копье. – Над орками и гигантскими пауками вы тоже смеетесь? – Не рассказывай о гигантских пауках внучке Финвэ, темный эльф! – сказала Арэдэль. – Давно я презираю их мелких собратьев; убиваю их, едва завидев, и немало превосходных тапочек и свитков перепортила таким образом. Утыкать пауков стрелами будет долгом и большим удовольствием для меня. Поистине, теперь, когда ты заговорил о пауках, я с нетерпением жду встречи с ними. В кои-то веки Эктелион ей симпатизировал. Он посмотрел Маблунгу в глаза, как воин воину. – Это действительно так, – сказал он. – Мы, нолдор, любим убивать больших пауков. Выражение лица у Маблунга было лишь наполовину насмешливое. – Ну, тогда попытайтесь. Но… – он, кажется, боролся с самим собой. – Не пейте воду, текущую с гор. Она ядовита. Держитесь опушки леса, там вы найдете хорошую воду для питья. Больше он ничего не сказал бы. Эктелион кивнул Маблунгу на прощание. Арэдэль отказывалась говорить о планах на путешествие, пока они не выехали из леса. – У деревьев могут быть синдарские уши, – сказала она. Свита ехала за ней и тихо обсуждала предстоящий путь. – Я бы не отказался подстрелить одного-двух гигантских пауков, – сказал Эгалмот. – Как думаете, они сильно корчатся, когда издыхают? – Интересно бы выяснить, – сказал Глорфиндел. – Получилась бы отличная история, было бы что рассказать, когда вернемся в город. Эктелиону пришлось говорить то, что сказать было необходимо. – Вы правы, убийство пауков – это звучит весьма забавно, – начал он. – И всё же… Нан Дунгорфеб: Долина Ужасной Смерти. Если я верно припоминаю, она лежит к югу от Гор Ужаса, и, разумеется, к северу от леса, где живут некие синдар, которым мы не слишком нравимся. Мы правда хотим отвезти туда единственную сестру нашего господина? – Я размышлял, кому из нас хватит храбрости произнести это вслух, – сказал Глорфиндел. – Теперь, конечно, думаю: кому хватит храбрости заговорить с леди? Эгалмот взял миссию на себя, как только они достигли опушки леса. – Моя госпожа! – сказал он. – Те синдар сказали, что дорога через Нан Дунгорфеб опасна… Арэдэль бросила на него яростный взгляд. – Ты или трус, или дурак, если сомневаешься в моей храбрости. Эктелион не мог придумать ответ, но вперед выехал Глорфиндел. – Моя госпожа, мы высоко ценим вашу храбрость. Просто вы путешествуете под нашей защитой. Арэдэль развернулась. – Я просила не о защите, а о почетном эскорте. Мой пол ослепляет вас, если вы считаете меня слабой. – Нет, моя госпожа, я не считаю вас слабой. Стражи часто говорят о вашем мастерстве владения луком. Однако риск… – Я не прошу вас рисковать жизнью ради меня. – Нет. Но вы собираетесь рисковать собственной жизнью всего лишь ради путешествия в Химлад. – Глорфиндел говорил мягко. – Не согласитесь ли, по крайней мере, обсудить этот вопрос? – О, очень хорошо. Они двое спешились и начали обмениваться мнениями. Насколько понимал Эктелион, разговор немедленно и ожидаемо пошел по кругу. – Полагаю, Глорфиндел сделает всё, что может, даже если шансы невелики, – сказал Эгалмот. – Давай ставить лагерь. Эктелион взял на себя заботу о лошадях. Когда он снова посмотрел на Арэдэль, та сидела на стволе упавшего дерева и оживленно что-то говорила. Глорфиндел сидел рядом с ней. Эктелион почувствовал странную боль, потому что из них получалась прекрасная пара, приятно контрастная. Эктелион коснулся собственных темных волос, счел себя полным дураком и отвернулся. Эктелион только начал разжигать костер, когда к нему присоединился Эгалмот с небольшой охапкой хвороста. – Бедный Глорфиндел, – сказал Эгалмот. – Я случайно услышал кусочек разговора. Они рассуждали о том, какое влияние на сердце может оказать долгая разлука. Я слышал, упоминалось имя Келегорма, но тут Арэдэль меня заметила и велела перестать скрываться в кустах. И правда, бедный Глорфиндел: ведь скоро он окажется в разлуке с Арэдель, с которой беседовал о любви. Эктелион не мог решить, Глорфиндела жалеть или себя. Или, в самом деле, Келегорма, раз уж он стал предметом страсти Арэдэль. Когда Глорфиндел вернулся на свое обычное место у костра, вид у него правда был несколько жалкий. – В Долину Ужасной Смерти, – сказал он. Эгалмот не стал терять время. – Ну, и что же внучка Финвэ говорит о внуке Финвэ? О Келегорме то есть? – Почему бы тебе самому у нее не спросить? Слова Глорфиндела были дипломатичнее тона. Эктелион поморщился от этого явного признака страдания. – Конечно, – сказал Эгалмот, – мы все знаем, что рассказывают о наполовину кузенах из нашей правящей фамилии. Кто-нибудь из вас слышал последнюю песню Салганта о Фингоне и Маэдросе? Эктелион не слышал, но он, опять же, и не хотел. Или, скорее, хотел, даже очень, но ему правда не стоило. Придется отвлечь Эгалмота, и быстро. Возможно, он мог бы… – Я не слышал, – сказал Глорфиндел. Кажется, он жаждал сменить тему. – Что за песня? – О, она забавная. Называется «Где его другая рука?» Эктелион ожидал чего-то более эротичного. Но песня оказалась насмешкой: над увечьем Маэдроса, разумеется, но и над сокровенными желаниями Эктелиона тоже, и это было еще хуже. – Но это же непристойно. – сказал Эктелион. – Отвратительно. – Песня странная, да. Я не могу ее вспомнить в точности, но первый куплет… – Эгалмот, я не хочу этого слышать. – Ты правда думаешь, что это так отвратительно? – Глорфиндел внимательно смотрел на Эктелиона. – Почему ты судишь настолько поспешно? Желание не всегда дается по выбору, и не всегда оно мудро. Да, Глорфиндел всегда защищал людей с трудным характером. Но даже он не стал бы говорить с таким участием, если бы ему только намекнули, до какой степени желание может быть лишено мудрости. Искушение просто подобраться к нему поближе и показать не было особенно сильным, но присутствовало. Эктелион отвернулся от ясного взора Глорфиндела и стал смотреть в яркое пламя. Но Глорфиндел не сдавался. – И впрямь, лишенное мудрости желание – обычная вещь. Просто подумай, сколько ты знаешь мужчин, которые желают недоступных женщин. Тогда Эктелион понял: это было не праздное сочувствие. Речь шла об Арэдэль, а она любила двоюродного брата, и потому для других мужчин была недоступна. Эктелион смотрел в костер, не мигая, пока не начали слезиться глаза. Но теперь снова оживился и заговорил Эгалмот: – Значит, ты думаешь, это правда насчет Фингона? – Не знаю, – сказал Глорфиндел. – Это точно никого не касается. – Я сомневаюсь, – сказал Эгалмот. – Они оба кажутся дельными. Запретная привязанность такого рода, уж конечно, повлияла бы на их способность справляться со своими обязанностями. – Нет, я так не думаю, – сказал Глорфиндел. – Если каждый из них наделен храбрым и благородным сердцем, исполненным взаимного чувства, то оба стали бы прилагать еще больше усилий, чтобы не опозориться друг перед другом. Они вместе оттачивали бы воинское мастерство и искали славы. Один вдохновлял бы другого на деяния несравненной отваги и величия. Голос Глорфиндела стал богаче и глубже, пока он говорил. Теперь Глорфиндел весь светился: глаза, волосы, кожа – всё излучало силу убежденности. Эктелион, болезненно возбужденный из-за этого внезапного свидетельства страсти, слегка поменял положение. Он подумал об Арэдэль: уж она-то наверное была отважна – а еще вернее, безрассудна, раз отвергала такое вызывающее великолепие. – Даже если положение невозможное, если желание не взаимно, – Глорфиндел грустно улыбнулся, – даже тогда, я думаю, из него может выйти кое-что хорошее. Воодушевление останется, пусть и односторонее. Как он мог так мучить себя из-за кого-то столь недостойного? Эктелион хотел применить к Глорфинделу силу. Швырнуть на землю, придавить, чтобы тот не смог дышать. Заткнуть рот. Эктелион знал, что гнев уродлив, но не мог сдержаться. – По описанию и впрямь полезная разновидность связи, – сказал Эктелион, – если она «вдохновит» Феанориона на еще более великие дела. Мы-то ведь знаем, чем скорее всего будет занята его другая рука. Убийством какого-нибудь телеро. Глорфиндел чуть вздрогнул. Эгалмот поднял брови. – Резковато сказано, не говоря о том, что слишком притянуто. Но, кажется, вполне уместно. Тебе следовало бы попросить Салганта, чтобы он это вставил в песню. – Я понимаю, о чем ты, Эктелион; я не подумал, – Глорфиндел очнулся от потрясенного молчания. – Ты поэтому счел песню отвратительной и непристойной? Эктелион раздумывал, не сказать ли, что всё в этой песне по объективным причинам отвратительно, непристойно и неправильно, но лицемерие подобного заявления заставило его сделать паузу. Это был трудный момент. Помощь пришла из весьма неожиданного источника. – Быстро сюда! – Арэдэль ступила в круг света. Она так радостно улыбалась, что даже Эктелион на мгновение заметил ее красоту. – И захватите оружие. В долине орки. Примечания автора 0. Если кто-то не знает, Маэдрос и Фингон – вероятно, самая «слэшная» пара среди эльфов, придуманных Толкином. Наверное, и на этом сайте их часто можно встретить. 1. Насчет имен: раньше, в Валиноре, нолдор говорили на квенья, и имена у них были квенийские. В Средиземье они взяли новые синдарские имена и начали говорить на синдарине, чтобы умиротворить рассерженных синдар. Так что «Этелион» - предположительно, имя Эктелиона на квенья. А еще Хуан – это волшебный пес Келегорма. (Впрочем, наверное, вы все это знаете). 2. Среди эльфов еду чаще готовили мужчины. Женщины, однако, обычно выпекали хлеб. 3. Относительно происхождения моих героев: в каноне и Эктелион, и Глорфиндел описаны как нолдор. И все-таки склонности Эктелиона к воде и музыке для меня просто кричат: «в нем есть кровь тэлери». И должно быть какое-то объяснение светлым волосам Глорфиндела (все известные нам блондины среди нолдор были с примесью ваниарской крови). 4. Инголдо и Артанис – имена Финрода и Галадриэль на квенья. Арэдэль их использовала, поскольку всё больше ощущала свою принадлежность к нолдор и высокомерие. 5. Имя «Эктелион» можно вывести из синдарского слова «эктель», означающего острие копья. Поэтому Маблунг и выбрал Эктелиона среди остальных: он один был с копьем. 6. Маленькая вспышка Глорфиндела основана (очень вольно) на невероятно слэшной речи Федра из «Пира» Платона. Вот пример оттуда: «И если бы возможно было образовать из влюбленных и их возлюбленных государство или, например, войско, они управляли бы им наилучшим образом, избегая всего постыдного и соревнуясь друг с другом; а сражаясь вместе, такие люди даже и в малом числе побеждали бы, как говорится, любого противника: ведь покинуть строй или бросить оружие влюбленному легче при ком угодно, чем при любимом, и нередко он предпочитает смерть такому позору…»