Старший Аркан

Анна стремительно пересекала сад. Полы платья то путались под ногами, то поднимались от ветра, выбившиеся из причёски волосы лезли в глаза, и рука в чёрной перчатке отмахивалась от них, как от надоедливой мухи. Погода свирепствовала: тёмные тучи заволокли небо, вдалеке слышались раскаты грома. Под ногами хрустели опавшие листья, сапоги увязали в грязи, совсем как ее мечты и надежды. Сильный дождь обрушился стеной и, подобно хлысту, прошёлся по спине. Глаза нестерпимо зажгло от невыплаканных слез, Анна остановилась и прерывисто задышала, грудь в тугом корсете тяжело вздымалась. – Не смей плакать, – сказала она себе и снова зашагала под холодным дождём. У крыльца она заметила двуколку Разумовского. Анна знала, зачем он приехал, но вовсе не ждала. Знала, что он хочет получить ответ, но не предполагала, что так скоро. Она обещала подумать...а думала ли вообще? Входная дверь за ней захлопнулась, она успела снять перчатки, как вбежала служанка объявить о визите князя в столь поздний час. На часах маленькая стрелка указывала на цифру 9, а большая неумолимо приближалась к 12. – Совсем недавно прибыл, барышня. Папенька и маменька в гостиной. Вас ждут. – Скажи, скоро буду. Быстрыми шагами она поднималась по лестнице. Мокрое платье облепило тело и вызывало дискомфорт. В комнате горели свечи, и потрескивал камин. Анна прошла к зеркалу и сняла шляпку. Волосы от быстрой ходьбы растрепались ещё больше, губы побелели от нервного напряжения, а глаза...глаза сверкали непролитыми слезами. Она знала Штольмана два года и, по всей видимости, их отношения зашли в тупик. Сегодня она захотела узнать его отношение ко всей этой истории с князем – какое ребячество! Они опять поругались, опять он задел ее. Злость клокотала в ней с такой силой, отчего шляпка в руках полетела куда-то в угол. Анна провела ладонью по лицу и выдохнула. Сколько можно стучаться в закрытые двери? Ждать от него того, чего он никогда не даст? Он же ясно дал понять – ему не интересно. Не интересно, что она ответила князю. Не интересно, какова была реакция князя. Она расстегнула лиф, стянула платье и осталась в нижней юбке. Волосы влажными кольцами спустились на плечи. Анна тряхнула головой, достала невидимки и потянула за ленты, окончательно освобождая пряди. Ее вспыльчивая натура требовала сейчас выплеска накопившейся злости. Хотелось сделать ему больно, чтобы маска равнодушия слетела с лица, и она поддалась этим эмоциям, словно маленькая капризная девочка. Пальцы проворно вставляли шпильки в косы, словно на их месте была кукла вуду. Причёска рождалась на глазах. Она выбрала бархатное платье темно-зеленого цвета, оделась и спустилась вниз. Из гостиной долетали обрывки оживленного разговора, шутки князя, смех матушки. Анна пригладила волосы, поправила ворот платья. При ее появлении голоса стихли, взоры обратились к ней. Мать бегло осмотрела туалет дочери и, удовлетворившись, обворожительно улыбнулась. – А вот и наша Анна! – провозгласила Мария Тимофеевна. Князь улыбнулся и склонил голову. – Здравствуйте, Кирилл Владимирович. – Нам сказали, вы попали под дождь. – Все верно, он застал меня почти у дома. Повисла пауза. Мать продолжала улыбаться. Отец с рюмкой коньяка добродушно посматривал. Вопрос князя прервал общее ожидание: – Могу ли я поговорить с вами, Анна Викторовна? – Ну разумеется! – воскликнула Мария Тимофеевна и, взяв под руку мужа, продолжила: – Мы будем в зале. Двери затворились, они остались наедине. Анну била мелкая дрожь, но вовсе не от холода. Пальцы князя мягко коснулись ее ладони, она почувствовала тепло его кожи и с трудом не отняла руки. – Присядем, – князь указал на софу. Анна села, вытянувшись подобно струне. Боковым зрением она видела совсем рядом присевшего вполоборота Разумовского, он положил ногу на ногу, сцепив пальцы на коленях. Разумовский как обычно был одет так, словно сошёл со страниц модного журнала. Темно-коричневый сюртук, сшитый в самом дорогом петербургском доме, подчеркивал стройную и мощную фигуру. Князь носил столь дорогую одежду с видом человека, привыкшего с детства к роскоши – он относился к ней почти что пренебрежительно, будто вовсе не следил за модой. Однако весь его образ – от начищенных до блеска туфель и безупречно сидящего костюма, выдавал в нем человека с прекрасным вкусом и умением носить вещи от именитых модельеров с той небрежностью, которая свойственна людям из высшего общества. Анна отвлекала себя размышлениями о внешнем виде сидящего напротив мужчины, стараясь обезопасить себя от других мыслей – мыслей, от которых хотелось плакать или разбить что-нибудь хрупкое. Тишину комнаты нарушил спокойный голос Разумовского. – Анна Викторовна, – заговорил он, и она подняла глаза, – простите за столь поздний визит. Видите ли, появились обстоятельства, которых я бы не хотел касаться. – Он на мгновение сжал ее пальцы, как бы привлекая внимание к своим словам. – Послушайте, Анна. Я готов ждать сколько нужно, я не тороплю вас. Помните, надеюсь и жду, жду и надеюсь. Я только пришёл сказать, что уезжаю завтра. Дела, – князь пожал плечами, обведя взглядом все вокруг, – требуют моего непременного вмешательства. – Дела… – отозвалась Анна отсутствующим голосом, который не выражал никаких эмоций. Разумовский посмотрел на Анну, остановив свой взгляд на её глазах. Изнемождённое лицо Анны казалось практически белым, небольшая морщинка от невыплаканных слёз пролегла между бровей. – Анна, – голос князя казался по-особенному проникновенным сейчас. – Вам кто-нибудь говорил, что вы похожи на ребенка, когда грустите? Вы же понимаете, что я могу оказать вам любую помощь, какая только понадобится, только скажите мне… Девушка неожиданно почувствовала теплый отголосок признательности, который начал прорываться сквозь ту пучину, что охватывала её. Не зная, что ответить, Анна уже собиралась выразить благодарность в учтивой форме. Однако князь продолжил как ни в чем не бывало рассказывать о своих обстоятельствах. Анна пыталась слушать, но по мере монолога Разумовского, понимала, что сегодня это просто бесполезно, и она снова обратила взгляд на сюртук князя, отмечая, как хорошо тот подчеркивает широкие плечи. Голос князя увлекал Анну, как песни сирены – моряка. Он говорил про дела, про дом в Петербурге, про салоны в Лондоне, Париже, про ее дар, который необходимо развивать и в который лично он, человек, многое повидавший, верит. И тут в ее мысли ворвался Штольман. Вот он-то не верил ей, несмотря на оказываемую ею помощь в крупных преступлениях. С усмешкой выслушивал и всегда только лишь говорил: «Я приму к сведению, Анна Викторовна». А ведь как-то Яков Платонович перешёл все границы и обвинил во лжи, в специальном привлечении его внимания этими духами, он якобы почти уверовал, а она обманула. Злость вспыхнула в Анне, обида на Штольмана точила, как червь поедает сочное, спелое яблоко. Вмиг ей захотелось разорвать замкнутый круг, уехать из города куда угодно, как когда-то она хотела... Не видеть его, не слышать звука его голоса, не ждать случайной встречи на улочках Затонска. – Я согласна, – слова слетели с языка и растворились в наступившей тишине. Остановившись на полуслове, князь посмотрел на неё своими темными глазами, от его внимательного, пронизывающего насквозь взгляда, Анна внезапно почувствовала смущение. Она явно сказала не к месту, потому что совершенно не слушала Разумовского последние пять минут, и всё-таки надеялась на его сообразительность. Поджав губы, она поднялась и подошла к окну, чувствуя себя глупо из-за молчания князя. Погода разбушевалась – ветер клонил деревья к земле, вспышки молнии сверкали то там, то здесь. Анна дёрнулась, когда князь невесомо коснулся ее плеча. – Анна Викторовна, – наконец позвал он, в его голосе появились неожиданные тёплые нотки, – Анна... Конечно, он все понял. Мужчина с его жизненным опытом, с его интуицией и просто знанием женщин не мог не уловить смысла. Она неожиданно оказалась в его объятиях, на удивление тёплых и крепких. Ее спина уперлась ему в грудь, он прижался непозволительно близко для мужчины. «Но не для жениха» , – промелькнуло в голове. Теперь у князя были на неё права и он мог их предъявить в любое время. Она сама загнала себя к обрыву и вот сейчас смотрела вниз с высоты птичьего полёта. Прыгнуть? Пожалуй. Отчего бы и нет. Никто ею здесь не дорожит, никому она не нужна, как любимая женщина. Анна зажмурилась и повернулась, положила голову князю на грудь – совсем как прыжок со скалы в холодную каменистую пропасть. Но вместо запаха земли, грязи или чего-то подобного, что всегда бывает на дне, ее нос уловил тонкий аромат, исходящий от галстука Разумовского. Анна посмотрела на князя, который, несмотря на свое спокойное лицо, не мог скрыть волнения в глазах. Смутившись, она опустила глаза и отметила про себя манжеты рубашки, идеально застегнутые на две пуговицы. Какая странная атмосфера в комнате – будто это просто сон, наполненный тихим шепотом мужчины. Всё казалось каким-то нереальным. Но голос Разумовского звучал все громче и увереннее, а вместе с ним к Анне вернулась и реальность происходящего. – Я позабочусь о вас, я создам подобающие условия, вы никогда не будете ни в чем нуждаться, мы поедем, куда вы хотите, и вы не будете ни о чем жалеть, я всегда буду защищать вас и поддерживать… Его обещания тонули в завывании ветра за окном и барабанной дроби дождя, голос продолжал обволакивать Анну, унося ее подальше от Затонска и всей суеты, всех проблем и переживаний. Куда-то делась вся злость, и навалилась усталость. Она прикрыла глаза, позволяя князю и дальше себя обнимать. Ни чувство отвращения, ни чувство симпатии к нему не всколыхнуло сердце. – Петербург...дом...путешествие... Ей было все равно, а он не нуждался в ответах. Потом они пошли к родителям. Князь объявил о согласии Анны, мать принялась поздравлять, отец велел принести лучшую бутылку вина. Анна старалась не встречаться глазами с матерью, смотрела сквозь родителей, а на лице застыло подобие маски с искусственной улыбкой. Красное полусладкое вскружило с непривычки голову, и Анна машинально облокотилась на руку Разумовского, который незамедлительно отреагировал – его пальцы сомкнулись на предплечье Анны. – Я напишу, как доберусь до Петербурга, – обратился он, и его губы прижались к тыльной стороне ладони. Как интимно... так целовал Штольман, и начинала приятно кружиться голова. А князь...Кожа покрылась мурашками от неприятного сравнения, и Анна высвободила руку. – Как вам будет угодно, Кирилл Владимирович, – язык медленно ворочался, а сознание будто помутилось. От цепкого взгляда князя перемена в поведении не осталась незамеченной, но тот не собирался ни давить, ни вникать, а только пообещал зайти утром перед отъездом. Уже на крыльце князь, как-то странно посмотрев, потянулся к Анне, но вдруг передумал, улыбнулся одними губами и коснулся козырька цилиндра. Он, со свойственным ему изяществом, сел в двуколку. – Поехали, – повелительный тон долетел до Анны, когда та заходила в дом. Она пропустила мимо ушей восторженные реплики матери – меньше всего ей хотелось вникать в их смысл, как сомнамбула поднялась наверх и заперлась в спальне, прижавшись горячим лбом к двери. – Что ты наделала, Анна?! Анна резко развернулась. В воспалённом мозгу успела промелькнуть мысль, что ее посетил чей-то дух, но нет – на стуле сидел дядя. – И давно вы тут прячетесь? Девушка устало опустилась на стул рядом, не подарив дядюшке даже вымученную улыбку. – С чего ты решила, что я прячусь? Хотя, конечно, да... – он отбил пальцами дробь по столу. – Но сейчас это не имеет никакого значения. Как же Штольман? Как же твоя эта любовь? – Петр Иванович попытался изобразить в воздухе сердце. – Всё. – Что – всё? Послушай, Анна, – дядя положил руки на ладони племянницы, – я не стану говорить, как рад, что ты согласилась на предложение князя, он – достойный, порядочный человек, но если вы со Штольманом поругались, и ты таким образом решила отомстить – это глупо, очень глупо и на утро... – Дядя, довольно! Петр Иванович взял за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. – Я прав. Какое безумство, какое безрассудство! – Он подорвался и принялся расхаживать по комнате, чем начал раздражать Анну. – О чем ты думала? Ты должна написать князю или, постой! Нет. Так неправильно, никуда не годится. Ты обязана объясниться. – Я устала, дядя, и хочу спать. – Аннет, я не понимаю. Утром будет поздно. Ты не сможешь забрать своё «да». Как ты не понимаешь? Анна тоже встала. – Я все решила. Я выйду за Кирилла Владимировича. Уеду в Петербург. – Ты хочешь в Петербург? Хорошо! Мы можем поехать. Племянница потёрла глаза. Дядя не слышал ее. –Пожалуйста, дядя, перестань. Петр Иванович отвёл руки от лица и поднёс к губам. – Аннет, ангел мой, ты злишься и совершаешь необдуманные поступки. Пойми, князь... – Пустое все это, дядя. Я не изменю своего решения и, ради бога, оставьте меня! Уйдите! Анна схватила Петра Ивановича за руку и потащила к двери. – Анна, Аннет! Дверь хлопнула перед его носом, и она прокричала: – Да дайте же мне побыть одной! На секунду ее посетила мысль швырнуть в стену подсвечник или вазу, после чего Анна недобро усмехнулась. Вот и все. Она согласилась. Завтра об этом станет известно всему Затонску. Утром он приедет проститься, уедет на пару недель, и она непременно его дождётся, ведь больше ничего другого ей и не остается. Она шагнула, нет, сиганула в пропасть, разверзшуюся перед ней. Темные глаза князя, ни разу не вспыхнувшие за вечер, напоминали ей черную холодную бездну. Анна опустилась на пол и впервые за день дала волю слезам.