Старший Аркан

Наступил март, и природа начала пробуждаться – медленно потянулись с юга птицы, появлялись первые почки на деревьях, а солнце светило так ярко, отчего Нежинская нежилась в лучах, подобно кошке, растянувшейся на лужайке. Всё её существо заполнило такое ликование, отчего она готова была спихнуть с козлов кучера и сама погнать лошадей, только бы не плестись со скоростью улитки или осла. Нежинская усмехнулась – кто здесь осел, так это князь. Ценные бумаги вплотную прижимались к груди. Куда же ещё спрятать самое важное? Только под платье. Перед тем, как покинуть захудалый городок, она закажет бутылку шампанского. У неё есть все основания отметить – информация у неё, князь мертв, Штольман утирает слезы Мироновой. Она прицокнула – язык не поворачивался назвать девчонку Разумовской. С Брауном тоже покончено – больше не придётся изображать неукротимую амазонку. Она везде вышла победительницей. – Ты чертовски умная женщина, – похвалила она себя и приказала извозчику ускориться. Ученик превзошёл учителя. Разумовский проиграл. У него не было шансов. Рано или поздно, это должно было случиться. Она сняла перчатку и вытянула руку – безвкусное кольцо, как и сам даритель, сияло. Интересно, какое у Брауна сейчас лицо? Нежинская хмыкнула, но вдруг двуколка резко остановилась, и Нина подалась вперёд, ударилась лбом и чудом не слетела на землю. От боли у неё заложило в ушах, до неё донеслось приглушенное ржание лошадей, крик извозчика. Её внутренности сжались, а сердце упало чуть ли не до желудка. Она заторможенно потянулась к сумке с револьвером, но мужские руки с силой рванули на себя, оторвали её от сидения, как присосавшегося клеща. Фрейлина вскрикнула, забилась в руках, напоминая рыбу, выкинутую штормом на берег. Краем глаза она увидела тело кучера. – Подождите, стойте... – она брыкнулась от боли, что причинял стальной захват рук на талии. – Я фрей... Её швырнули в угол кареты, она не успела поджать ноги, как во рту оказался кляп. Жесткая веревка поцарапала нежную кожу рук при связывании. Нежинская запищала и ей отвесили крепкую пощёчину. – Заткнись! Глаза цвета мумиё в ужасе расширились. Это не нападение с целью наживы. Это люди князя. Неужели он жив? Откуда он узнал? Почему Лассаль не прикончил его? Один залез в экипаж и крикнул: «Трогай!». Карета сорвалась с места и от неожиданного рывка Нежинская снова ударилась головой, на этот раз затылком. Она захотела съязвить и попросить доставить её в целости и сохранности, но, как назло, рот набили вонючими тряпками. Фрейлина сидела на полу и смотрела на похитителя снизу вверх. Мужчина не скрывал лица, и она знала – это конец. Она рискнула и проиграла. Поставила на кон всё и лишилась последних панталон. Он и в самом деле закопает её в одной из канав Затонска! По лбу стекала кровь, и Нежинская, наклонившись к плечу, попыталась стереть. Своим видом она напоминала связанную куропатку, которую охотники везли на ужин барину. Мужчина не выглядел разбойником – высокий, крепкий, хорошо одетый. Нездешний. По всей видимости, князь омолодил штат. На такого взглянешь и скажешь: «Приличный господин!», совсем как про Жана. Она прислонилась к холодной стенке и прикрыла глаза. Бумаги все ещё были с ней. Быть может, ей удастся выторговать свободу? Затылок пульсировал. Вскочит шишка, если успеет. Карета свернула, и Нежинская повалилась на бок. Она замычала, проклиная всё на свете. Господи, посадили бы хоть! Мужчина предостерегающе пнул сапогом носки её сапог, и она смолка. Они остановились. Дверца открылась, её сгребли в охапку и спиной вытащили на воздух. Она рефлекторно зажмурилась, будто приготовилась для удара. – Пошла! Она пошатнулась от растерянности и вздрогнула, когда пальцы сжались на предплечье. Их было двое. Тот, что управлял экипажем и второй, который ехал с ней. Один поволок её к неприглядной избе в гуще леса, а второй придержал дверь. Её кинули на дощатый пол, как куль с мукой. Превозмогая боль, она встала на колени. Сквозь дыры в половицах прорывалось завывание ветра. Она увидела начищенные сапоги и идеальные стрелки на брюках. – Посмотри на меня. Она закрыла глаза и выдохнула, чувствуя, как начинает дрожать. Хотела бы она спутать голос с чьим-нибудь другим, тогда бы это означало спасение. Спасение или бегство? Бегство или избавление? – Я сказал, посмотри на меня. Что-то холодное коснулось подбородка прежде, чем она открыла глаза. Наконечник трости. Чёрной, гладкой, прочной трости. Она олицетворяла своего хозяина – сильного врага с хорошей репутацией. Они оба были на одной стороне. Они шли параллельно, пока не пересеклись, и он не стёр её дорогу с их общей карты. Карты предателей, но из разных лагерей. Нежинская подняла глаза, стараясь сохранять самообладание. Изо рта милостиво вытащили кляп. Доиграть? – Что происходит? Разумовский приподнял бровь, оглядывая её. Вид, наверное, тот ещё – растрёпанная, с рассеченным лбом и завязанными за спиной руками. Он сидел на единственном стуле, чуть выставив вперёд правую ногу и наклонив поближе голову. Он отнял от лица трость и сложил на набалдашнике ухоженные руки. Нина посмотрела на аккуратные пальцы – в любой ситуации он следил за чистотой рук, будто бы эта чистота могла отмыть его душу. Супружеское кольцо плотно охватывало палец, и именно сейчас она поняла, что князь специально разыгрывал перед ней потерявшего от любви к Мироновой голову. Нежинская скрипнула зубами и подняла взгляд. Из расстегнутого до середины пальто виднелся темно-синий сюртук. Хотелось бы ей, чтобы это был последний сюртук, который доведётся ему надеть. – Приношу свои извинения, Нина. – Идите к черту, – вдруг вырвалось у неё. Нет, доиграть не получится. – Мои люди обошлись с тобой очень грубо, – продолжил князь, игнорируя выпад. – Ты знаешь, я не приемлю такого обращения с женщиной. Он дал знак указательным пальцем, и веревки на её руках разрезали. Она потёрла запястья и огляделась. Кроме стула здесь больше ничего не было. Свет шёл из единственного окна. – Ты предала меня. Он сказал без злости, но с жесткостью. Он разрезал воздух словами. Он бросил первую горсть земли на её свежую могилу. – Нет! Я... – она зачем-то попыталась оправдаться. – Оставь, – князь поморщился. – Ты умница, достала бумаги. Где они? – У меня их нет. Я ничего не забирала. Меня оклеветали. Вы совершаете... – Отдай добровольно, – перебил он все тем же спокойным голосом, – иначе тебя будут вынуждены обыскать. Мне бы не хотелось портить платье. – Даже забрав документы, вы не сможете их доставить. Не успеете. Его глаза зловеще сверкнули. – Неужели? И кто мне помешает? – фрейлина открыла рот, но князь продолжил: – Лассаль, что мертв? Мускул дрогнул на щеке Нежинской, она дернулась всем телом вперёд, но мужские руки пригвоздили к полу. – За вами охотятся и другие. Варфоломеев, Уваков, Штольман. Вам не пересечь границу. В этот раз вас обложили со всех сторон. Сгниете в Петропавловской крепости. – Бумаги. В ответ – вызывающее молчание. Нежинская вскрикнула, когда мужские руки начали срывать пуговицы, собираясь вытряхнуть её из манто, как рака из ракушки. – Я сама! Сама! Фрейлина посмотрела на Разумовского, и тот кивнул. Она не отводила взгляда, пока снимала верхнюю одежду, не дрогнула, расстегивая лиф платья в полнейшей тишине. Холод коснулся небольшой груди. Она просунула пальцы в корсет и, поморщившись от неудобства, вытащила сложенные в несколько раз и переплетенные ниткой, документы. Нежинская хотела швырнуть их в лицо, но страх был так силён, что она покорно протянула. Разумовский разорвал скрепления и принялся изучать смятые листы. – Замечательно, Нина. – Ублюдок. Князь усмехнулся. – Я не учил тебя, милая, таким выражениям. Дружба с Жаном не пошла на пользу. – Вы не жилец. Он оторвался от записей. – Германская разведка. – Фрейлина вздрогнула, зрачки в страхе расширились. – Ты продалась им, знаю. – Наталья? – Ты сама себя выдала. Она лишь выяснила детали. – Разумовский аккуратно сложил бумаги во внутренний карман пальто. – Наталья разочарована твоим предательством. – И чем же я выдала себя? Скажите. Князь наклонил голову. – Ты пыталась лгать мне. Нежинская поздно поняла, что вся игра была бессмысленной с самого начала. Он всегда был в её голове и просчитывал шаги наперёд. Холодный металл представили к горлу. Нежинская гордо вскинула подбородок, слезы беззвучно потекли по щекам. Пусть так. – Вас ожидает судьба хуже моей. Думаете, Миронова вас простит, если узнает правду? Встанет на вашу сторону? Никогда она не будет ва... Князь лениво пошевелил пальцами, и нож перерезал горло. Голос оборвался. Кровь окропила пол. Как жаль... она была лучшей из его фрейлин. Он вложил в неё частичку себя, он многому ее научил, он по праву ею гордился. Она была лучшей его протекцией. И вот... что вышло. Неужели он просил так много? Всего лишь верность. Чистую, стопроцентную, беспрекословную преданность. Он встал и перешагнул. – Избавьтесь от тела и кареты. Как глупо... она решила его переиграть и что теперь? Ее тело волочат по полу, от него остаются кровавые разводы. Ненадолго. Такую умную, блестящую женщину закопают в лесу Затонска. И ведь он ее предупреждал, он столько раз предупреждал, но женщинам свойственно не слышать мужчин. Разумовский вышел на улицу. Солнце садилось за горизонт. Он свернул к карете, находившейся за избой. – Ваше Сиятельство! Князь оглянулся на оклик – к нему от дороги ковылял один из людей, что должны были устранить Лассаля. Окровавленный, он с трудом держался на ногах. Подозрение неприятно прокралось в душу. – Что? – Сбежал, окаянный! Сила в нем неимоверная – нас всех уложил. Князь схватил за грудки и с силой тряхнул. – Куда сбежал? Когда? – Поди как час. Не уверен. Очнулся и сюда. Не помня себя, Разумовский метнулся к экипажу и не своим голосом прокричал: «Домой!». Кучер, распознав недобрые нотки, погнал лошадей что есть мочи. Карета въехала в ворота, Разумовский выпрыгнул на ходу и устремился к крыльцу. Весь особняк был погружён во тьму и звенящую тишину. Входная дверь с грохотом раскрылась, ветер ворвался вместе с мужчиной. – Анна! – крик разлетелся по дому, но никто не ответил. Князь бросился в будуар – никого. – Анна! В столовой тоже. В особняке темно, хоть глаз выколи. К лестнице, бегом, забыв об осторожности. Со стороны людской – скрип двери и свет от одиночной свечи. – Кто здесь? – боязливо, аккуратно. Поворот головы и князь оказался в две секунды рядом с дворецким, припечатав к стене. – Почему ты спишь? Почему в доме темно? Так ты выполняешь свои обязанности? – Кирилл Владимирович, не обессудьте, да только Ее Сиятельство распорядились и тишины просили-с. Князь разжал кулаки и отпустил ткань. – Где Анна Викторовна? – У себя-с. С утра плохо чувствовали, врача вызывали. – Почему мне не доложили? – Так не знали где вы, да и Анна Викторовна велела не беспокоить. – Собери самое необходимое. Мы уезжаем. – В Петербург? Разумовский обернулся. – Вели приготовить вещи. Живо. Мужчина развернулся и устремился наверх. Лестничный пролёт показался неизмеримо длинным, а тишина на втором этаже невыносимо тяжёлой. Как темно. С каких пор в его доме экономят на свечах? Дверь в спальню слегка приоткрыта, тишина разъедала нервы. Анна лежала спиной к нему, на боку, в домашнем платье, прикрывшись платком. Окно было полуоткрыто и прохладный ветер блуждал по комнате. Одиноко горящая свеча на столе не могла охватить всю спальню и освещала только угол стола и половину постели. – Анна. Она не ответила; ему показалось, она мертва. На ватных ногах князь подошёл к кровати и медленно опустился. Ее грудь мерно вздымалась, веки слабо подрагивали. – Анна, дорогая, – позвал он и наклонился. Анна лениво открыла глаза и сонно посмотрела, затем улыбнулась. – Как ты меня напугала, – он крепко обнял её, – какой у тебя богатырский сон. Он вдруг решил, что опоздал, приехал позже Лассаля. Анна положила голову на грудь и прикрыла глаза от ощущения прохладной ладони на щеке. – Мне сказали, приезжал врач. – Да. – Ты переутомилась? Он убрал со лба прядь, проверяя, нет ли жара. Анна подняла глаза и положила руки ему на плечи. Она совсем не знала, как ему сказать. – В последние дни мне было нехорошо, – начала она, уповая на его догадливость, но князь перебил. – Ты простудилась? – Нет. – Думаю, все дело в погоде. Перепады, давление. – Нет. – Тогда что сказал врач? Кого ты вызвала? Развелось столько шарлатанов. Анна поудобнее устроилась, придвинувшись вплотную и тихо ответила: – Сказал, я в положении. Его тело окаменело, застыло. Проклятье. Нет, совсем не вовремя. Так не должно быть. Слишком опасно для неё. В тот момент, когда все висит на волоске, когда собственная жизнь стоит мало, она ждет ребёнка. Почему он не учёл возможную беременность? Заметив на лице растерянность, Анна совсем поникла. – Ты не рад? Он поймал ее пальцы и поцеловал. – Рад, конечно рад. – Кого ты хочешь? Мальчика? Все мужчины хотят сыновей. Его рука переместилась на живот, а губы коснулись лба, он прижал её тело к своему. Взгляд сканировал комнату, Разумовский весь обратился в слух. – Неважно, кто родится. – Анна с прищуром посмотрела. – Но я буду очень рад, если будет мальчик. Она никому не говорила о беременности, волнуясь и прислушиваясь к ощущениям. Неужели она носит ребёнка и скоро сама станет матерью? Анна улыбнулась и подставила себя для поцелуя, смежив веки. Он провёл ладонью по щеке, и с ее губ сорвался легкий вздох. Вид мягких, тёплых губ лишал самообладания. Он прильнул к ним. Собрав ткань на платье, князь огладил голень, чувствуя нарастающее желание. Ее тело откликнулось, качнув бёдрами, и он сразу отдернул руку, отстранился. Совсем не время. – Ты сильная, умная женщина, Анна, – заговорил он. – Я всегда восхищался силой твоего духа, твоей верой в людей. Анна насторожилась, удивленная переменой настроения. – К чему ты? – Помнишь, как у нас с тобой все начиналось? – Ты о первой встрече? – Нет. Ты сказала, что подумаешь над моим предложением, через силу, через внутреннюю борьбу. Мария Тимофеевна попросила, так? – Анна молчала; не зная что ответить, она положила руки ему на колени. – Много воды утекло. Ты смотришь теперь на союз со мной по-другому? – Почему мы говорим об этом? – Я никогда не спрашивал тебя. – Ты говоришь так, будто прощаешься. Он поборол желание усмехнуться, заметив в голубых глазах беспокойство. – Нам необходимо уехать. Сейчас. – Куда? Почему? Не понимаю. – Того требуют обстоятельства. – Мы поедем в Петербург? – Мы поедем в Англию. На день-два, а оттуда в Венецию. – В Англию? Зачем? А как же убийца? Анна пытливо всматривалась в лицо, но не сумела прочесть. – Ваше Сиятельство, вещи собраны, – голос от двери прозвучал торжественно. – Я не понимаю. Вы отдали приказ, не спросив меня? Анна отпрянула, а лакей быстро капитулировал. – Что происходит? Разумовский взял за плечи сопротивляющуюся супругу и прижал к себе. – Ты должна довериться, – зашептал он, поглаживая спину. – Да в чем дело? – Анна повысила голос, щеки окрасились в розовый цвет. – Что в Англии? – Поверь мне. Анна нахмурилась. – Дело во сне? Ты что-то узнал? – Моя служба сопряжена с неудобствами. Так было всегда. Я должен кое-что передать нашему послу в Англии и не могу рисковать тобой. Анна задумалась. Правильно ли она понимала свой долг – быть опорой супругу во всем и всегда? Многого ли он требовал, и должна ли она была пойти за ним, имея расплывчатые объяснения? Она пристально взглянула. Доверяла ли она настолько, чтобы закрыть глаза на сомнения? С другой стороны, что ему скрывать? Ничего удивительного в поручении министра. На него надеются и не ей препятствовать. – Мне нужно переодеться. – У тебя пара минут. Будь здесь. Разумовский скрылся в коридоре. Он прошёл в кабинет, открыл сейф и вытащил все хранившиеся деньги. На дно саквояжа спрятал папку, которую забрал несколько месяцев назад у Ананьевской, а сверху начал укладывать деньги. Главное, добраться до Лондона. Чувство тревоги, зародившееся в душе с того сна, не покидало. Анна в растерянности стояла посередине спальни. Казалось, мир сошёл с ума. Никогда раньше она не видела его таким встревоженным, напряженным. Что могло случиться, пока он ездил на встречу с управляющим? Надо предупредить родных. Она отвернулась от двери в поисках бумаги и не заметила, как в комнату вошли. – Анна Викторовна. Анна быстро обернулась и ушиблась о стол. Прямо перед ней стоял Лассаль. Избитый, в рваной одежде, с кровоподтеками и с наведённым на неё пистолетом. Память будто взорвалась – она узнала голос. Л – Лассаль! – Вы? Это вы! Он указал окровавленной рукой отойти, и Анна медленно сделала два шага вправо. Хромая, Жан направился к ней. – Позовите мужа. – Послушайте, – её голос дрожал, она выставила ладони, – не делайте этого. Не надо. Он оказался рядом, и она увидела затёкший левый глаз, рассеченную губу и бровь. – Позовите его. Лассаль схватил за плечо, и Анна вскрикнула. – Чего вы хотите? Последняя пачка денег пролетела мимо от вскрика жены. Разумовский вскинул голову, вытащил револьвер и устремился в спальню. Нельзя было оставлять одну. Чем он думал? Князь спрятал револьвер и завернул в комнату. Перепуганная Анна стояла ближе к окну, а сзади неё Лассаль. Француз крепко держал одной рукой, второй же приставил пистолет к виску. Князь прищурился, отметив, как его люди поработали над Жаном – не убили, но изрядно потрепали. – Бумаги или я пущу пулю в вашу милую княгиню, – прохрипел Жан. Разумовский никогда не шёл на компромиссы. Тем более, когда что-то досталось с большим трудом. И Анну, и документы он получил не за красивые слова. У него было преимущество – Лассаль не видел револьвера, спрятанного в рукаве. – Кто вам дороже: документы или она? Анна находилась так близко, что одно движение и пуля угодит не в шею Жана, а ей в сонную артерию. Он мог выстрелить в кисть, держащую оружие. Или ногу. Все остальные части тела Лассаль тщательно прикрывал Анной. – Что на первом месте у агента... Выстрел обрубил речь, звук отразился от окон. Кровь брызнула на лицо и платье. Анна вскрикнула. – Беги! – приказ прозвенел в ушах, и Анна бросилась вон. Она выбежала в коридор и услышала ещё один выстрел, в ужасе обернувшись, она запуталась в подоле, споткнулась и упала. Из спальни долетал шум борьбы и погрома, звуки ударов и чей-то хрип. Внизу хлопнула дверь, и женские ноги замерли у самой лестницы. Спасители или пособники Лассаля? Анна решила не проверять и побежала в ближайшую комнату. Она налетела на дверь, но та не поддалась. Закрытая на ключ, она уже не казалась путём к спасению. До её спальни слишком далеко, а вот кабинет мужа... окна выходили в сад и можно было добежать до родителей и позвать на помощь. Анна завернула в кабинет и побежала к окну, но не успела и коснуться ручек, как чьи-то руки легли на плечи. Она вскрикнула, а у самого уха едва раздалось знакомое: – Тшш. Она обернулась и обвила руки вокруг шеи, зажмурив глаза, но под тяжестью ее тела князь вдруг пошатнулся. Если бы не мгновенная реакция Анны, подхватившей, неизвестно, устоял бы он на ногах. – Что с тобой? Ее рука, поддерживающая за плечо, увязла в мокром и теплом. Запах металла просочился сквозь сюртук и пальто. Глаза привыкли к темноте и можно было отчётливо различить белое лицо. Опираясь на неё, Разумовский стоял, сильно накренившись в бок. – Нет! – она крикнула так громко, отчего, наверное, услышали со двора. Тело становилось тяжёлым, князь начал опускаться и Анна вместе с ним. Она пыталась найти ранение и остановить кровотечение, но из-за одежды и темноты ничего не могла разглядеть. – Ваше Сиятельство! – перепуганный возглас Степана, появившегося на пороге, заставил действовать. – Езжай за доктором Милцем. Сейчас же! – прокричала она. Анна повернулась, раскрыла пальто и принялась расстёгивать сюртук. Необходимо было остановить кровь до приезда доктора, иначе он не доживёт. Куда его ранили? В живот? Грудь? Она не хотела верить в силу сна. Она ошиблась. Тогда все происходило в спальне, а сейчас они в кабинете. – Со...жги... – захрипел Разумовский, – сож...ги....до...кумен...ты... Он не мог оставить ее один на один с людьми, охотившимися за информацией. – Что? Как же посол? Посол! Она лишь видела, как стремительно разрасталось багровое пятно на жилете, и с такой же быстротой князь терял силы. – Всё...отрицай... Он постарался поднять ладонь, но сознание ускользало с катастрофической скоростью. Анна взяла его руку и коснулась мокрого от слез лица, а князь с усилием провёл большим пальцем по ее рту – жест, который она давно выучила. Он размазал собственную кровь по трясущемуся подбородку. Её руки дрожали. Не обращая внимания на тошноту, она старалась остановить кровотечение. Кровь была повсюду: на её домашнем платье, слипшемся теперь от холодного пота, на полу в виде жутких разводов и даже на стене в форме размазанных пятен.