Старший Аркан

Каша безвкусной жижей стекала с ложки на тарелку. Комочки овсянки выглядели особенно отталкивающе, а бутерброд казался сухой булкой, добро смазанной маслом. Елена глянула исподлобья на мать и брата, с аппетитом завтракающих, и заключила, что безвкусной еда была только для неё. Александр перелистнул страницу газеты с утренним номером. Анна Викторовна просматривала свежую корреспонденцию. Одна Елена не находила себе занятия – все мысли были заняты вчерашним инцидентом. Неслыханная грубость со стороны брата и холодная сдержанность Орлова пробудили в княжне интерес. Тайна, окутавшая имя Орлова, не давала покоя, правда, какая это тайна, о которой знают все, кроме неё! Елена нахмурилась. Каша склизким сгустком упала с ложки обратно в тарелку. – Что-то не так? – оторвавшись от чтения, с подозрением поинтересовался брат. Елена вздрогнула, просыпаясь от оцепенения, перевела взгляд. – Нет аппетита. – Ты плохо себя чувствуешь? – спросила Анна Викторовна, убирая письмо. – Не выспалась. Работала над сказкой, – спохватилась Елена. Александр внимательно смотрел поверх газеты, отчего княжна отвела взгляд. – Оттого ты такая рассеянная, – улыбнулась княгиня. – Чем ты думаешь заняться сегодня? Обычный вопрос от брата показался с подвохом. Елена повернула голову и поняла – ее напряжение не ускользнуло от темных глаз, впившихся в неё, смотрящих, казалось, в саму душу. – Пока не решила. Может быть, увижусь с Натальей. – Я попрошу тебя быть осмотрительней, заводя знакомства. Елена вспыхнула, прекрасно понимая, куда клонит брат, расправила плечи: – Я всегда полагала, люди нашего круга не могут вызывать подозрений. – Во всем есть исключения. – Исключения, – сделала ударение княжна и неторопливо провела пальцем по фарфоровой чашке, разглядывая узоры, – очень интересны. – Елена. Подняла взгляд. – Александр. Брат сузил глаза. – Выбери другой объект для препарирования. Граф, например. Уважаемый человек, худого про него никто не скажет. Не фыркай. – А про Орлова, значит, скажут? Александр бы и дальше сверлил тяжёлым взглядом, как Анна Викторовна задумчиво произнесла: – Орлов очень изменился. По крайней мере, он запомнился мне совсем другим человеком. Александр так и замер с газетой, а Елена – с чашкой кофе. Она почти заставила себя приступить к завтраку, но, похоже, то были напрасные старания. – Конечно, и говорить не о чем, – продолжала княгиня, – его репутация запятнана. Его спасёт только оправдательный приговор. – Матушка, – укоризненно возразил сын. Он совсем не хотел поднимать за столом разговор об Орлове, тем более, в присутствии сестры. – Когда у него суд? – Понятия не имею, – бросив мимолетный взгляд на Елену, нехотя ответил он. – Суд? – Разве газеты не освещали эту историю? – Историю? – снова переспросила княжна, не выдержав. Мать повернула голову. У детей язык бы не повернулся назвать ее сплетницей, но сегодня княгиня демонстрировала невиданный доселе интерес к чужим делам и поразительную осведомлённость личной жизнью постороннего человека. – Орлов обвиняется в убийстве, – холодно сказал Александр. – Я убедительно прошу вас, матушка, не обсуждать его персону, хотя бы за столом, а тебя, дорогая сестра, держаться подальше от него. – Он убил человека? – в ужасе воскликнула Елена. Господи, она же танцевала с ним! Села к нему в машину! Она вся похолодела, нервно закусила губу. – Обвинение – не приговор, – заметила княгиня. – Не всегда люди, обвиняемые в преступлении, виновны. – Кого он убил? – Девушку. Так говорят, – добавила Анна Викторовна. – Боже мой! А я ведь танцевала с ним! Если он обвиняется в убийстве, то почему был приглашён на маскарад? – продолжала Елена. – Он не находится под домашним арестом, – поморщился Александр. – До сих пор идёт расследование. – Но почему он на свободе? – Прямых доказательств, указывающих на него, нет, – ответил сквозь зубы Александр. Он начинал терять терпение. – Тот факт, что истекающая кровью девушка умерла у него на руках, ещё не делает его жестоким убийцей, – заметила княгиня. – Кто была эта девушка? За что ее убили? Почему... – Достаточно! – с угрозой в голосе перебил Александр, каким-то чудом он сдержался и не ударил по столу. – Я не желаю слушать про Орлова. Причастен к убийству или нет – мне все равно, порядочный человек никогда не окажется в подобной ситуации. Танец, вчерашняя встреча наталкивают меня на подозрения, Елена. Я надеюсь, ты сразу сообщишь мне, если он вновь появится рядом. – Ты категоричен, – заметила княгиня. – Я бы не стала делать поспешных выводов. – Меня удивляет ваше спокойствие. – А меня – твоя запальчивость. Я хорошо знала его родителей, и Алексея Дмитриевича встречала пару раз в свете до революции. Прекрасно образован, воспитан. Насчёт воспитанности Елена могла бы поспорить, но деликатно промолчала. – Я не верю в его виновность, – продолжала Анна Викторовна. – У любого преступления должен быть мотив. А какой может быть у него? Никакой. – Полиция разберётся, матушка, – сухо ответил Александр и кивнул на пачку писем. – Что пишут? Княгиня бросила мимолётный взгляд на письма. – Пишут старые знакомые, друзья, разбросанные теперь по всему миру. – Анна Викторовна взяла раскрытое недочитанное письмо. – Умер Пётр Станиславович, ваш отец был знаком с ним по службе. В своё время, – вздохнула, – Кирилл Владимирович ему очень помог продвинуться. – Она взяла следующее. – Ольга Арнольдовна Шубина пишет, родился внук, назвали Константином. Шубина спрашивает... Анна Викторовна замолчала на приход прислуги. – Передали с посыльным. Елена увидела мятый, серый, местами рваный конверт, как будто письмо шло не один месяц и кочевало из рук в руки, пока не попало по назначению – к княгине Разумовской. Руки матери вдруг задрожали, из груди вырвался прерывистый вздох. – Маменька! Елена испуганно вскочила, увидев, как стремительно побледнела мать, как упало на стол письмо. Анна Викторовна закрыла лицо руками, раздался всхлип. В одну секунду Елена наполнила стакан водой и оказалась возле матери. – Маменька! Выпейте, пожалуйста. Александр поднял письмо, догадываясь, от кого оно, но желая убедиться собственными глазами. «Здравствуй, дорогая мама!» Пальцы сами сжались в кулак, комкая листы бумаги. Негодяй. Как только посмел потревожить мать бесстыдными письмами, как хватило духу обратиться к ней, писать и надеяться на ответ! Елена вскинула голову как раз в тот момент, когда брат решил разорвать письмо. – Нет! – она подлетела и схватила его за запястья. – Не тебе писали, не тебе уничтожать! – Ты не понимаешь, – прорычал Александр. – Я все понимаю, – зашипела княжна, глаза метали молнии, – но он имеет право писать. – Она глянула на княгиню, все также сидевшую, и зашептала: – Ты знаешь, как страдает маменька, как ждала от него весточки. Отдай письмо, Саша. Александр колебался: письмо доставит матери новые страдания, да и что хорошего мог написать заблудший сын? Но он также чувствовал, что не имеет права так поступать. Нехотя, он разжал пальцы, протянул смятые листы и вышел. Елена посмотрела на мать – та неподвижно сидела, спрятав лицо в ладонях. Анна Викторовна походила на восковую фигуру – застывшая, окаменевшая, в позе которой читалась скорбь. Княжна не знала, что сказать или сделать, поэтому неуклюже разгладила бумагу и тихо положила на стол. Вышла и прикрыла дверь. Княгиня вздрогнула, сбрасывая оцепление, подняла голову, с удивлением обнаружив столовую пустой. Рядом лежало письмо. Дрожащими пальцами Анна Викторовна коснулась смятого угла, разгладила, поднесла листы, и глаза ее наполнились слезами, и все то время, что читала письмо, в груди болезненно сжималось сердце. «Здравствуй, дорогая мама! Пишет твой сын Володя. Ты, пожалуйста, не злись, не думай, какого неблагодарного сына воспитала. Письмо твое, отправленное в марте, пришло лишь в июле. Как получил, тотчас сел за ответ (сейчас 23 июля, 7 часов утра). Пишу и не знаю, дойдет ли письмо, буду стараться найти человека. С сообщением дела плохи, особенно для тех, кто из бывших дворян... Но, прошу тебя, не волнуйся. Со мной все хорошо. Смог пробиться в Затонск и получить назначение. Ты удивишься, когда узнаешь, где я работаю... Я долго думал, искал себя и свое место, не знал, где могу пригодиться, но мое образование, пусть и не такое блестящее, как у брата, подтолкнуло меня, помогло найти дорогу и выйти к свету. Да, мама, не спорь, пожалуйста, я сам знаю, что мне далеко до него, я не такой, я не умею управляться с делами, во мне нет его сноровки, холодного ума. Знаю, отец хотел бы видеть меня другим. Мы оба знаем, кем он всегда гордился, чьи победы и поражения воспринимал, как собственные, за кого у него болело сердце. Я давно это принял и в моем сердце нет обиды ни на брата, ни на него. Иногда мне приходит странная, горькая мысль – быть может, сейчас отец хотел бы, чтобы Александр унаследовал твой дар и мог поддерживать с ним связь? Но – не будем о том. Не хочу доставлять тебе ещё больше страданий. Скажи, что ты простила меня, мое постыдное бегство и ту жалкую записку, трусливо оставленную на столе... Я боялся, ты остановишь меня, найдёшь слова, и я опять сдамся, не смогу... Прости, мама. Как бы я хотел, чтобы все было иначе, чтобы мы все остались в России, знаю – знаю! – то невозможно. И сердце мое разрывается, выбирая между родиной и семьей. Прости меня, дорогая, любимая мама. Не будь я другим, возможно, все сложилось иначе. Но, увы, я другой... Я как ты – мне достался твой дар и многие годы я искал ему применение – и нашёл. Пошел служить в милицию... Служба тяжелая, платят немного, но мне хватает. Не переживай, мама. Наверное, именно сейчас, находясь в таких стеснённых обстоятельствах, потеряв всё и обретя то немногое, я, наконец-то, нашёл себя, понял, зачем мне достался твой дар. Особую поддержку мне оказывает г-н Штольман. Он так и остался в Затонске, никуда не уехал. После революции на время лишился места, еле сводил концы с концами, как говорят – сам не видел. Большевики приняли его на службу год назад, а через несколько месяцев приехал я. Он сразу принял в моей судьбе живое участие, выхлопотал место. Очень деликатно спрашивал о тебе. По лицу его сложно было что-то понять, лишь голос дрогнул на твоём имени. Совсем немного, почти незаметно, но я заметил. Ты не волнуйся, я только сказал, что ни ты, ни брат с сестрой ни в чем не нуждаетесь. Он усмехнулся, горько, что ли. Здоровье его подорвано – конечно, помогаю. Говорит, на Виктора Ивановича я очень похож – и по характеру, и лицом, «совсем не в князя Разумовского пошли», говорит. Ему, наверное, виднее... Дом наш полностью разграблен, все ценные вещи вынесли, вплоть до кресел и столов. Кругом разруха и анархия. На пепле былого величия строится новое государство. Хочу быть полезным и прилагаю все усилия. Сейчас я чувствую себя нужным и как будто на своём месте. Ты прости меня, мама. Прости, что вышел таким. Прости, что краснеешь из-за меня в обществе и отводишь глаза при неуместных вопросах. Прости, что пишу тебе снова и снова, тревожу понапрасну, но, правда, я всегда так жду твоего письма! Я здесь, в разрушенной России, вы, моя семья, – там. Я благодарен тебе, ведь ты приняла мой выбор. Не каждая мать может понять стремления и поступки своего ребёнка. Ты всегда отличалась чуткостью и добрым сердцем. Скажи мне, как Лена, все ли у неё хорошо? Не успела ли она обвенчаться за то время, что я не получал вестей? Правда, думаю, брат не позволит свершиться такому событию непозволительно быстро, на скорую руку. Он презирает меня и вычеркнул из своей жизни – он с детства умел легко избавляться от ненужного. Передай ему, мама, я каждый день надеюсь на его понимание, милосердие, назовём так. Отец любил повторять: «У твоего брата доброе, великодушное сердце». Найдётся ли в его сердце немного доброты для младшего брата? Знала бы ты, как порой хочу ему написать, рассказать о службе, делах и – молчу! Боюсь быть непонятым, отвергнутым. Боюсь не получить ответа. Прости меня, мама, за сентиментальность. Такой уж я – твой Володя... Буду стараться передать письмо через третьи руки, так как почтовое сообщение налажено плохо, поэтому не удивляйся длительным задержкам. P.S. Помни, нет такой силы, которая бы заставила меня отказаться от вас. P.P.S. с надеждой и верой жду твоего ответа». Письмо выскользнуло из рук на колени. Анна Викторовна спрятала лицо в ладонях. Володя. Ее бедный мальчик просит прощения. Сердце разрывалось. Она не винила его, не таила обиды. Разве может мать отказаться от собственного ребёнка? Она давно приняла его выбор. Раз сын решил вернуться, решил помогать строить коммунизм – хорошо. Анна Викторовна перечитала несколько строк и сморгнула слёзы. Штольман. Он заботится о ее сыне... Как дань их отношениям, как будто бы любил ее когда-то и в память о былом или, быть может, он пронёс неразделённую любовь через всю жизнь? Вдруг живо в памяти воскрес образ сыщика – их первая встреча. Она, совсем девчонка, врезалась в него на велосипеде. Его пронзительный взгляд прямо в ее смущённые глаза. Знала ли, как сложатся их жизни? Она давно княгиня, у неё трое детей. Он так и не женился, отдал всего себя службе, остался в России и теперь опекает ее сына. Яков Платонович. Ее губы дрогнули, сморщилось лицо. Анна Викторовна закусила губу, она хотела сдержать слёзы, но вдруг по щеке скатилась одна, вторая, третья...