retro future

ha:tfelt – i wander

– Каким ты представляешь будущее? – Донхек утыкается в него двумя любопытными кратерами темных глаз, осторожно раскрыв упаковку хрустящего шоколадного печенья. Минхен теряется и только неопределенно пожимает плечами. – Давай я подскажу, – вздыхает Донхек, откладывая в сторону печенье и принимаясь с сосредоточенным видом загибать пальцы. – Летающие машины, роботы, телефоны без проводов, цветные телевизоры… что еще? – Я… – будто провалившись в небытие сквозь тонкую материю реальности, заторможено выдыхает Минхен, – я не знаю. Не знаю. Донхек смотрит на него с неким подозрением и снова тянется рукой к лежащему рядом печенью. Надкусывает одно, пережевывает, надувает щеки, улыбается. Подвигается ближе к Минхену и кивает ему на коробку шоколадных конфет с ликером. Минхен боится даже снять с них обертку, а потому не поддается и не разрывает зрительного контакта. – А если я скажу тебе, что я из будущего, – донхеков взгляд становится вопросительным, – ты мне поверишь? – А у меня есть выбор? – нервно переспрашивает Минхен и сдается, перекладывая коробку конфет себе на колени; ногтем проводит по прозрачной пленке, разрывая ее. В нос ударяет странный, немного пряный запах шоколада – тягучий и вязкий, даже немного приторный. Донхек тихо смеется и лукаво склоняет голову набок. – Нет, – честно говорит он, и Минхен лишь податливо кивает в ответ. Донхек берет одну конфету из раскрытой Минхеном коробки и зажимает ее между губ, медленно раскусывая; сладкий сироп мелкими мутными каплями собирается в уголках его сахарного рта. Минхен облизывается и пробует тоже – конфеты на вкус как рай; как что-то запредельное. Особенно начинка. Донхек тянет губы в довольной улыбке и слизывает с них ликер. Такое ощущение, будто они нарушают закон. Все возможные законы. – Но если поверишь, я смогу тебе показать. – Показать… будущее? – Минхен мнет в ладонях сорванную обертку. «А потом ты уйдешь на счет два». – Прямо сейчас, – Донхек слезает с кровати и протягивает ему ладонь. – Идем, – и Минхен безотказно, преданно, слепо следует за его рукой. / Будущее в донхековом понимании – старый сырой подвал с частично наклеенными обоями, тусклой одинокой лампочкой на потолке, скрипящим паркетом и паутиной по углам. Будущее в донхековом понимании – пробирающий ветер, что гуляет здесь, взбирается на стены и в рукава одежды, щекочет кожу, обнимает и не хочет отпускать. Жуткое, до дрожи жуткое место. Но Донхек останавливается посреди комнаты, разводит руками в стороны и – «Та-дам!» – довольно улыбается. – Вот! – изрекает он, принимаясь внимательно следить за минхеновой реакцией. – Будущее, как оно есть. – Но это же просто сырая холодная комната, – скептично вскинув брови, рассуждает Минхен. Донхек делает шаг ближе и подмигивает ему. – Иронично, правда? Минхен усмехается, проводя пальцами по поверхности одной из картонных коробок, коими здесь заставлено практически все; на его пальцах остается пыль – темная, серая, напоминающая грифельную от карандашей. Донхек смеется. – Ты, – упирается пальцем аккурат в одну из пуговиц на его рубашке, где-то чуть выше солнечного сплетения, – еще поймешь, что все это значит. – А ты, – Минхен копирует его жест и следом делает шаг в сторону, неодобрительно хмурясь, – меня пугаешь. Донхек пожимает плечами и подходит к одной из коробок, принимаясь отдирать рваные куски скотча, которыми она небрежно заклеена по всем швам. Минхен сначала просто молча наблюдает за его действиями, а потом подходит ближе и выдыхает в затылок, наклоняется, выглядывает из-за плеча, чтобы заинтересованно рассмотреть содержимое коробки. – Ага, интересно, все-таки, – бормочет Донхек, доставая оттуда что-то похожее на новогоднюю мишуру. Только более… продвинутую? Увлеченно распутывая все проводки и краем рубашки протирая от пыли маленькие лампочки, Донхек объясняет: – Это – электрическая гирлянда. Обмотаем ею все вокруг, включим в розетку и сделаем разноцветный свет. Это нужно для светомузыки. – Свето… чего? – хмурится Минхен, хватаясь за другой конец гирлянды, как за спасительную веревку, пока Донхек вываливает остальное содержимое коробки на пол; здесь и разноцветная бумага, и конфетти, и какие-то странные блестки в стеклянных баночках, и многие вещи, которые Минхен мог видеть только во снах. Ему внезапно хочется лакрицы. И апельсиновых леденцов. – Музыки, – Донхек выдыхает практически ему в ухо, и Минхен нервно дергается, растерянно заглядывая ему в глаза. – Сделай шаг в сторону, ты на гирлянду наступил. – Прости, – Минхен резко отпрыгивает назад. – Поможешь мне? – Донхек скорее констатирует очевидное, делая этот вопрос риторическим. Минхен теперь от него никуда не денется, и это более чем явно. – Открой остальные коробки. Минхен молча слушается, как робот, созданный выполнять человеческие приказы. Он разматывает метры скотча, странных разноцветных лент, проводков; к его рукам прилипает конфетти, отрывки бумаги, какие-то блестки, точно та самая волшебная пыльца из сказок, и в конце концов он выглядит, как ни от мира сего. Взъерошенные черные волосы заметно вьются, очки съезжают на одну сторону, а на пальцах столько липкого золота, что хоть об одежду его вытирай; а Минхен, устало вздыхая, опирается лопатками на одну из стен. И смотрит на весь тот бардак, что они натворили. Донхек, сосредоточенно распутывающий очередную гирлянду, оборачивается на него. – Нужно тебя отмыть, – тихо смеется он. – Ну или просто ладони в карманы спрячешь. / Примерно через час они сидят на полу среди кучи разноцветного блестящего хлама и пытаются отдышаться. Донхек выпутывает из волос конфетти, а потом лезет и к волосам Минхена, но тот лишь отмахивается, раздраженно отодвигая от себя ногой очередную гирлянду. – А теперь скажи, – вздыхает он, – зачем мы делаем все это? – Разве тебе не весело? – на полном серьезе возмущается Донхек. – Нет?.. – честно пожимает плечами Минхен. – Я не понимаю, какой в этом смысл. Насколько мне известно, любая праздничная атрибутика строго запрещена, если это найдут у тебя, то могут оштрафовать, а то и больше – посадить. А если кто-то увидит твои волосы, тебя вообще убьют. Не правительство, так кто-нибудь еще. Объявят охоту и отловят, как испуганного зверька. Донхек поджимает губы и, вытащив из волос последний обрывок конфетти, надевает шляпу обратно. Он выглядит обиженным, и Минхену это не нравится. Он ведь всего лишь сказал правду. – Кто ты такой? – вздыхает Донхек как-то раздосадовано. – Я инженер, – напоминает Минхен, разглядывая старые шрамы на своих запястьях. Жизнь как-то знатно потрепала его невыносимым одиночеством. – Студент. Юноша. Чей-то будущий муж. И гражданин. Помедлив немного, он добавляет, вздыхая: – Но мне так не хочется этого. – А чего тебе хочется? – неизвестно, откуда в донхековых глазах столько понимания. – Космоса, – и Минхен вскидывает голову к серому грязному потолку, будто там сейчас можно отыскать другие галактики – все-все-все, даже те, которые никогда не будут найдены. – Мы так мало знаем о космосе, разве тебе никогда не хотелось это исправить? Донхек медлит несколько секунд, задумчиво кусая губы, а потом смотрит туда же, куда и он. – Прежде чем лезть в космос нужно сделать что-то с этой планетой. «И тут он прав», – думает Минхен, и эта мысль очень неприятно его обжигает. Он так привык быть самым доходчивым и умным. В школе, университете, любом окружении. Он привык знать то, чего не знают другие. А тут приходит этот ребенок, дите, зелень, неоновая башка, и внезапно так просто рассказывает вещи, о которых Минхен прежде даже не догадывался. Это так раздражает. – И что же ты хочешь с ней сделать? – Минхен усмехается. Они сталкиваются взглядами. Донхек фыркает, смешно вытягивая губы. – Спасти? – тянет обратно в непринужденную ребяческую улыбку; пожимает плечами. – Кто, если не мы? Минхен осматривает их двоих наверняка с заметным сомнением во взгляде. Уставшие, взъерошенные, тощие, глупые подростки. Кто, если не они? Действительно, кто же? – Да кто угодно, – бормочет он, соскребая прилипшие блестки с ногтей. Такое ощущение, будто его искупали в радуге. – Или ты хочешь сказать, что мы мир спасать в этом подвале будем? – Это не подвал, – Донхек обиженно пинает его локтем в предплечье и принимается объяснять, активно жестикулируя руками в воздухе: – Это – наше подполье. Мы тут все украсим, повесим гирлянды, сделаем бар с напитками и сигаретами и будем круглыми сутками включать самую лучшую музыку на свете. Я буду красить людям волосы и делать пирсинг. И все это – бесплатно. Сказка, можешь себе представить? – Что такое пи… пи… – Минхен будто резко заикой становится. – Пирсинг, – с важным видом повторяет Донхек, – это украшения для тела. – Но разве они не запрещены?.. – Минхен с сомнительным видом вскидывает бровь. – А ты еще не понял? – хмурится Донхек, подвигаясь ближе к нему. – Все запрещено, даже то, что мы сейчас с тобой разговариваем, – запрещено. Даже это, – он бегло касается губами минхеновой щеки и тихо хихикает, – тоже запрещено. Мы не следуем правилам. – Ты не боишься? – Минхен прикладывает ладонь к щеке, которая резко будто огнем гореть начинает. – А чего мне бояться? Я второй год с ярко-розовыми волосами хожу, – Донхек потрясенно усмехается. – Кстати, я из-за этого и исчез. Был риск, что меня найдут, и нам с сестрой пришлось уехать на какое-то время. – На год? – Минхен убирает руки от лица и растерянно моргает. – Почему так долго? – Потому что за это, – Донхек снова стаскивает шляпу с головы. Одна из его неоновых прядей смешно поднимается вслед, – могут даже убить. Ты такой наивный, мне страшно. Он устало роняет голову на минхеново плечо. Минхен затаивает дыхание и утыкается взглядом в его макушку, будто может что-то на ней прочитать. Его собственные волосы не особо выделяются – обычные, угольно-черные, только слегка вьются, и в этих кудрях часто можно отыскать хлебные крошки, которые появляются там самым немыслимым образом. Он шмыгает носом и кладет ладонь Донхеку на голову, накручивает на палец одну из прядей, легонько тянет, рассматривает, размышляет. Донхек дышит и глухо смеется ему в плечо. – Я такой наивный, – шепотом повторяет Минхен. – Наивный-наивный. Это мгновение их увековечивает. / – А я хотел прочесть вам свои стихи, – с важным видом сообщает Джемин, а потом резко меняется, контрастируя с самим собой, и смущенно достает из-под подушки тонкую потрепанную тетрадь. – Я для вас написал. Джено, бережно сжимающий его ладонь в своей, мягко улыбается. Джемин выдерживает зрительный контакт, а после осторожно высвобождает руку и быстро листает тетрадь до нужной страницы. До своего любимого стихотворения. – Весной над детской площадкой цветет одинокая вишня, – тихо прокашлявшись, зачитывает он, – а летом, на том же месте, мы едим ягоды прямо с веток. Его голос, дрогнув, становится тише. – Мне кажется, что я везде в мире лишний, – продолжает он почти шепотом, – и все, что есть у меня, – прикосновения ваших рук. Он и рад бы зачитать дальше, но в голове внезапно все перемешивается, и сконцентрироваться получается лишь на тепле, исходящем от исчерченных шрамами ладоней Джено. Джемин чувствует его руку на своем бедре, как она подбирается к острой косточке колена, пальцы играют на счесанной коже, будто на расстроенном пианино. Джемин тычется носом в чужое плечо, откладывает тетрадь на подушку и зажмуривается. – За что мне эта призрачная мука – не видеть всех любимых лиц, – шепчет он заученные наизусть строки, – и только ваше, только ваше... совсем не может мне не сниться. Джено молчит, наверное, больше минуты. А потом вздыхает и ладонью подбирается к джеминовому затылку, плавно ныряя пальцами в волосы. – Красиво, – наконец произносит он, когда Джемин боится даже вздохнуть. – Правда снится? – Правда, – шепчет в ответ Джемин, и каждое его слово растворяется в воздухе призрачной эфемерной пылью. Красивой пылью. И оседает она на пальцах Джено. – Я вас люблю. «Своей глупой шестнадцатилетней любовью». – Ерунда, – тихо смеется Джено, и все джеминовы стихи как-то резко обесцениваются. Он уходит, кладя руку Джемина обратно ему на бедро, складывает его дрожащие ладони, будто в бумажный конвертик или цветок. Настоящее оригами. Джемин раненой птицей дрожит на кровати и покорно глядит ему вслед – на широкие плечи, строгий пиджак, часы на руке. Остро вычерченный, непоколебимый профиль, плотно сомкнутые губы, глаза без тени улыбки, без намека на поощрение. Но на пороге он вдруг останавливается и смотрит на Джемина через плечо. – Проводишь хоть? И Джемин, с улыбкой вытирая слезы с щек, охотно поднимается с кровати. Вряд ли то, что происходит между ними, можно назвать романом. Вряд ли это вообще можно как-то назвать, но. Джемин чувствует жуткую привязанность к человеку, который спас его, рискуя собственной жизнью. Ну и что, что для Джено это всего лишь работа, Джемин не хочет воспринимать это в таком ключе, он видит в нем своего героя. И руки его любит, исполосованные. И улыбку, фальшивую. И заботливые поцелуи в висок, мимолетные (не успеваешь даже понять), – тоже. Не любит только Джемин, когда он уходит. / Через два месяца Джено признается Джемину, что помолвлен и собирается жениться. Этот день Джемин проводит в бреду, надрывно рыдая в ренджуновых объятиях. Ренджун бережно гладит его по макушке и приговаривает, что однажды все обязательно будет хорошо. / Джено продолжает приносить пирожные два раза в неделю. Теперь уже Джемин остервенело выбрасывает их, даже не дотронувшись, и сбегает в комнату – долго плакать, уткнувшись лицом в подушку. Он все понимает. И Ренджун теперь постоянно с ним, обнимает, гладит по лопаткам, и сказки перед сном читает, даже когда Джемин не просит. Даже когда, срывая голос, кричит, умоляя его заткнуться, и накрывает голову подушкой, мечтая задохнуться в рыданиях, лишь бы не испытывать больше этой агонии. «Мне больно». – А сказку о принцессе из башни я уже рассказывал? – Ренджун причмокивает губами, глядя в потолок. Джемин мысленно отвечает: «Миллион и один раз». – Нет? Ну тогда слушай. «Мне больно, больно, больно, больно, больно, больно, больно…». Ничего не помогает. В голове все равно перманентно – только Джено. Вот так и пиши людям стихи. Вот так и надейся, что они все равно останутся, несмотря ни на что. Не останутся. И все равно все вокруг пахнет его руками, его словами, его объятиями – жаркими, душными, будто тиски. Джемин не знает, сколько еще ему нужно натереть свою кожу мыльной мочалкой, как наждачкой, сколько содрать слоев, чтобы от этого избавиться. Он чувствует себя брошенным в лужу грязи, брошенным в пропасть, в никуда. Первый раз в его жизни вместо него выбирают кого-то другого. И в этом случае у него нет ни малейшей привилегии. / – Поешь хоть, – Ренджун ставит на стол перед Джемином тарелку противной вязкой овсяной каши. Тот ее остервенело отпихивает. – Поешь, от тебя скоро ничего не останется. – Ну и пусть, – бормочет Джемин, на которого уже просто больно смотреть. Он практически ничего не ест уже почти неделю, и Ренджун не знает, как его уговорить. Жаль, что желание жить и не останавливаться нельзя ввести внутривенно. Сейчас бы очень помогло. – Надеюсь, я умру. – Да боже ты мой, – Ренджун садится перед ним на корточки и берет его за руки; Джемин резко вырывается и прячет ладони за спину. – Послушай, это – не конец света. Хочешь, когда он придет в следующий раз, я заставлю его уйти? Джемин сначала дуется, а потом поднимает на него робкий взгляд. – Правда, заставишь? – с надеждой переспрашивает он. – Да, – охотно кивает Ренджун. – Клянусь тебе, он даже не переступит порог. Он легонько улыбается и протягивает Джемину мизинец. – Я сделаю это для тебя, – говорит он, опускаясь до шепота и облегченно выдыхая, когда Джемин переплетает их пальцы. – Мы же братья. И сначала это работает, но позже, ближе к вечеру, Джемин все равно срывается и ревет, а потом его еще тошнит три раза подряд – не то от того, что он так долго голодал, не то потому, что Ренджун все-таки заставил его съесть несколько ложек каши. Родители днями пропадают на работе, и им становится совсем не до этого, поэтому и состояние Джемина долгое время никто не замечает. Никто, кроме Ренджуна. Ренджун становится ракушкой, в которой Джемин может спрятаться пугливым продрогшим моллюском, или одеялом, которое укроет его от всего мира; и от стен, что так противно давят на голову. Джено приходит следующим вечером, когда Джемин от бессилия спит беспробудным сном десятый час подряд. Ренджун смотрит в глазок и решает не открывать дверь, но Джено звонит так настойчиво и долго, что он сдается, просто чтобы не разбудить Джемина. Поначалу он приоткрывает дверь только немного, выглядывает, стараясь придать своему лицу максимально строгое выражение. – Джемин дома? – спрашивает Джено, и в руке у него почему-то нет привычной коробки пирожных. Ренджун отрицательно качает головой. – Впусти, нам с ним нужно поговорить. – Его нет, – отрезает Ренджун и собирается закрыть дверь, но Джено толкает ее обратно так резко, что Ренджун едва ли не падает, чудом успевая ухватиться ладонью за вешалку и больно счесывая об нее кожу. Конечно, у этого человека в одной руке силы больше в десять раз, чем во всем его хрупком тельце. Ренджун выпрямляется и зло сводит брови. – Его нет, я же сказал. Всячески нарушая его личные границы, Джено подходит к нему так близко, как только возможно, заставляет упереться лопатками в стену и смотрит пристально и холодно сверху вниз, будто на загнанного зверька. Будто у него за спиной сейчас – нож, которым он совсем не против перерезать Ренджуну горло. Но вместо этого Джено тычет указательным пальцем ему в грудь. – Прекрати. Нам. Мешать, – четко отделяя слова друг от друга, произносит он и предупреждающе щурится. Ренджун нервно сглатывает, но не подает виду, что ему не по себе. Джено – высокий, статный, сильный, широкоплечий – может сломать его пополам одним неосторожным жестом; как промерзшую древесную веточку. Ренджун забывает дышать, но все равно бесстрашно смотрит ему в глаза. – Это наше дело, а не твое. – Он мой брат, так что и мое тоже, – напоминает Ренджун. – Мы семья. – Не ты спас ему жизнь, – Джено убирает руку и делает шаг назад, и Ренджун резко глотает ртом воздух, которого ему так не хватало. Хватается ладонью за солнечное, тихо прокашливается и следом смотрит на Джено – еще более враждебно, чем прежде. – Не прикасайтесь ко мне больше, – голос ренджунов дрожит, но он не сдается, – и уходите. Прочь. Странно, но Джено сдается – смахивает со лба угольную челку, что лезет в глаза, и пятится к выходу, за порог. Напоследок одними губами бросает: «Я вернусь» и оставляет Ренджуна в прихожей с каким-то ужасным чувством вины от несдержанного обещания, оставляет его ослабшего, робеющего и задыхающегося. От Джено так душно пахнет весной и огнем. Весенним огнем. Ренджун возвращается в комнату, присаживается на край кровати рядом со спящим Джемином, кладет ладонь ему на голову и плавно, несмело перебирает волосы. Джемин смешно сопит во сне. Его щеки мягкие и теплые, а губы слегка вытянуты. Он настоящий ребенок. Хоть они и ровесники, Ренджун перманентно чувствует себя так, будто должен защищать Джемина ото всех вселенских бед. Пускай он даже сам не знает, как с ними бороться. Но сегодня он выполнил обещание.