retro future

– Сколько еще ты будешь плакать? «Ну сколько ты будешь плакать?» Джемин в ответ шмыгает носом особенно громко, душит себя согретой подушкой, ногами мотает в воздухе, будто сплошной невроз, натянутая струна; беззвучно кричит и следом кусает наволочку. Ренджун стоит над ним тихо, ниже самой травы, тонкий и ровный, как линия горизонта; заносит руку – будто погладить по голове, как уличного кота, – и отпускает снова, обреченно. – Столько, сколько понадобится, – сорванным шепотом отвечает Джемин, убирая подушку от лица. – Понадобится для чего? – Чтобы стало легче, – сглатывает он и в следующую секунду продолжает – заливисто, громко; подушкой бьет себя по лицу, вертит головой в разные стороны, не то кричит, не то рычит, не то задыхается, выпуская наружу всех своих демонов. Скажите, что делать. Скажите, что ему делать. – А если заменить воду пламенем? Ренджун приносит с кухни коробок спичек, забирается с ногами на кровать и протягивает Джемину раскрытую ладонь – беззащитную, голую. Джемин убирает подушку от лица, громко шмыгает носом, выпрямляется и растерянно хмурится. – Давай тетрадь, – и он, как робот, поддаётся, подавая Ренджуну эту спрессованную ересь, промытую водой с солью и чем-то безответным, болезненным, злым. Ренджун чиркает спичкой, подносит к самому краешку, помятым уголкам бесчисленно исписанных, поджигает и – вспышка! – все сгорает. – Вот так лучше. Остатки дотлевают в ладонях, раскрытых, как крылья бабочки. Джемин в один момент выдыхает, и так становится ясно – он совсем не дышал все это время. Ренджун улыбается и обнимает его, не касаясь. Обнимает взглядом. Своими невидимыми руками-змеями. Джемин ежится и падает обратно на кровать, прикрывая лицо подушкой. Сейчас он наревется как следует, а потом ему станет легче. Ему обязательно станет легче. / – Итак, мы продолжим строить будущее? – с сомнением в голосе спрашивает Минхен, пока Донхек обматывает вокруг его шеи золотистую мишуру. – Я вижу, у тебя появился энтузиазм, – хмыкает Донхек, завязывая края в аккуратный бант. – Ты теперь как рождественский подарок. Он приподнимается на носочки, чтобы щелкнуть Минхена по носу, а после тихо хихикает и отходит в сторону. Минхен отплевывается от кусочков мишуры, оставшихся на губах и проворно залезших в рот, и недовольно косится в сторону, где Донхек плавной аристократичной походкой под тихий джаз из радиоприемника направляется к их недостроенному воображаемому бару. Все здесь выглядит таким временным и шатким, что страшно становится. Будто один порыв ветра – и все разрушится. Страшно. У Минхена внутри – струны натянутых нервов. – Я позвал друзей, – вдруг, вне контекста, говорит Донхек, глядя через плечо, и коварно, в своем стиле, улыбается. – Они помогут, а то мы вдвоем не справимся. Уже через неделю у нас первая вечеринка. – Вечеринка? – Минхен недоуменно вскидывает брови. Донхек резко разворачивается на пятках, выпрямляет спину и прячет руки за поясницу. Минхен поражается этой его внешней поэтичности, неординарности, что идет в дополнении с уже привычным розовым цветом волос. Донхек весь – недосказанность, внезапность. Это пугает и притягивает одновременно. – Футуристическая вечеринка, – поправляет его Донхек, усаживаясь на пол и принимаясь играться с кнопочками на маленьком пульте гирлянды. Цвета лампочек меняются один за другим, становясь то мигающими, то плавно потухающими, и весь этот свет отблесками играет на чуть тронутых загаром донхековых ладонях. – Для всех, кто хочет ненадолго заглянуть в будущее. Он задумывается, а после тихо хихикает, будто от какой-то спонтанно выдуманной шутки. Он поднимает голову, и они с все еще ничего не понимающим Минхеном сталкиваются взглядами. Рассеянный и тоскливый против уверенного и коварного. – Ты можешь привести свою девушку, – внезапно предлагает Донхек, предлагает беззлобно, без ноток всяческой пакости. – Ну, вот ту, красивую. Только, знаешь, ей нужно будет поклясться на крови, что все, что она здесь увидит, здесь и останется. Минхен даже не понимает, что из всего услышанного его возмущает больше всего: то, что Донхек всерьез полагает, что Сыльги его девушка, или же то, что в этот страшный сырой подвал кто-то по собственной воле пожелает зайти, да еще и пожертвует немного своей крови за это. Не затея, а ночной кошмар. Напоминает бред сумасшедшего. – Ты собираешься с лезвием на входе стоять и всем ладони резать? – фыркает Минхен и тихо усмехается. Следующим жестом Донхек убивает его и воскрешает. Он подвигается ближе, достает из кармана маленькое тонкое лезвие и заносит над минхеновой беззащитной рукой, расслаблено лежащей на колене. Минхен вздрагивает, но руки не отводит, когда кончик лезвия касается его преданно раскрытой ладони. Донхек не надавливает и не ведет – просто касается и замирает, будто выжидает чего-то. И смотрит на лезвие с такой устрашающей жаждой и трепетным ужасом, словно палач перед своей самой первой казнью. – Режь, – тихо подталкивает его Минхен, вспоминая все то зло, что он самому себе причинил, пока скучал по Донхеку. – Режь, мне ничего уже не больно. – Правда? – переспрашивает Донхек и прежде, чем Минхен успевает кивнуть, надавливает на лезвие. Аккурат по линии жизни, кровь собирается вдоль тонкой-тонкой полосы пореза маленькими, почти незаметными каплями; Донхек одним резким движением, будто дирижер, проводит лезвием в сторону, и Минхен тут же стискивает ладонь в кулак. Не шипит, не щурится – только слегка нервозно покусывает нижнюю губу. Не так давно забытая боль ласкает кожу тягучим теплом, однако дает знать наверняка, что совсем скоро будет уже не так приятно. Донхек тихо испуганно ойкает, будто проснувшись от наваждения, и легонько касается его белеющих костяшек кончиками пальцев. – Больно? – растерянно спрашивает он. Минхен отрицательно качает головой. – Точно? – и Минхен качает еще раз. Донхек еще немного нервно выдыхает, а после почти незаметно весело улыбается. – Зато ты стал первым, кто прошел посвящение. – А как же ты? – лукаво переспрашивает Минхен, чуть расслабляя кулак и бросая секундный взгляд на свою перепачканную темно-алым гранатовым соком руку. Зрелище не самое эстетичное. Донхек делает то же самое – глядит на свою бледную, молочную, нетронутую никаким ранением кожу, а после протягивает вперед расправленную, расслабленную ладонь. Минхен видит, что она дрожит. Минхен видит, что губы Донхека дрожат, будто он сам может с минуты на минуту разрыдаться, как ребенок. Но это вовсе не потому, что он боится быть раненным или узреть собственную кровь. Просто он знает, что, как только он согласится сделать это, обратной дороги уже не будет. Они вместе вовлекаются в какую-то большую, дикую, страшную тайну, и теперь ответственность за каждый обрывок конфетти, что упадет на пол в этом месте, – только на их хрупких, еще почти детских плечах. – Давай. И Минхен подхватывает лезвие не менее дрожащими пальцами. / Всего за неделю Донхек будто перемещается на несколько десятилетий вперед (однако кто знает, что там, за теми десятилетиями, может, апокалипсис или война), и пока Минхен тонет в конспектах и подготовке к сессии, превращает их старый сырой подвал в настоящий футуристический притон. Иначе и не назовешь. Минхен смеется, Минхен не знает, как сказать, что ему все это, на самом деле, очень нравится, и что он не против и дальше идти по этой тернистой дороге прямиком во что-то, что Донхек так беспечно называет будущим. Их будущим? Он приходит без Сыльги – и вообще, приходит один. Он думает, что если ему и захочется, чтобы кто-то вешался на рукав его свитера, хихикал и тихо пищал, пусть это лучше будет Донхек. Пусть это лучше Донхек надоедает ему своим ребяческим смехом, неуместными репликами и порой абсолютно сумасшедшими идеями. – А что это за мешок на тебе? – первое, что говорит ему Донхек, когда слегка приоткрывает дверь и осматривается по сторонам. – Свитер… – неуверенно бормочет Минхен, и вот его уже за рукав этого самого свитера затаскивают внутрь. Только потом он замечает одеяние самого Донхека и от невозможности ни выдавить из себя ни звука, ни просто выдохнуть, замирает с приоткрытым ртом. Отвисшей челюстью, если говорить проще. – А это… что? Укороченная ярко-красная футболка, больше напоминающая женский топ, джинсовые шорты до середины бедра, белые гольфы и белые кеды… Минхен видел такую одежду только в потрепанных обрывках модных журналов, которые его одногруппники прячут в университетских туалетах. И то, футболка выглядит так, словно Донхек ее обкромсал самостоятельно обыкновенными бытовыми ножницами. – Чего замер? – вырывает Минхена из раздумий и шока дрогнувший голос. – Заходи. Внутри – громко. Это становится первым, что врезается в минхенову память, как лезвие ножа сквозь беззащитную тонкую кожу. Вокруг – много людей. Все они одеты как Донхек, перепачканы красками и блестками, смеются и танцуют, переговариваются и пьют. Бесчисленные гирлянды повсюду мигают так дотошно и ярко, что болит голова. Громкость на радиоприемнике выкручена на максимум, в стеклянные стаканы льется, похоже, обыкновенный лимонад. Он заедается конфетами и… бутербродами? Минхен не знает, с чего возмущаться, а чему восхищаться. Он будто попадает на картонный праздник жизни. – Ну как? – Донхек за руку оттаскивает его в неприметный безлюдный угол. Сейчас это место кажется гораздо более просторным, чем прежде. А еще каким-то… живым? – Впечатляет, правда? Минхен вновь застывает с открытым ртом, абсолютно не имеющий понятия, что на самом деле он хочет сказать, а после безнадежно выдыхает. Ему страшно. Ему чертовски страшно. Страшно быть здесь, слышать эту музыку, танцевать, пить лимонад, с кем-то общаться; страшно смотреть на Донхека чуть дольше положенного, страшно вообще на Донхека смотреть, страшно признавать, как сильно ему идет вся эта одежда, подведенные глаза и мелкие крупицы блесток под веками и на щеках. Неужели в будущем все люди смогут выглядеть так? За то, что они делают здесь, их могут убить. – Я понятия не имею, во что я ввязался, – честно признается Минхен, безнадежно вздыхая. Но это Донхек, Донхек отвечает ему беззаботной пятнадцатилетней улыбкой, с капельками страха, застывшими в уголках губ (и то, он может спокойно слизать их, как ликер из конфет), и как-то странно подмигивает. Будто Минхен сам обязан понять, что значит этот жест. И, возможно, сейчас Донхек должен сказать, что ему тоже страшно, что он тоже боится тюрьмы и смерти, но это нормально, и кто не рискует, тот не живет, тот не живет по-настоящему, так, как они. Он, быть может, и должен сказать все это, но говорит только: – Пожалуйста, в следующий раз не надевай этот дурацкий свитер.