retro future

От этого взгляда нет не погаснет зажжённая сигарета. Она не займётся просто огнём в этих губах в этих пальцах на этом ветру Восточной. Нет, нам не встретиться не то что по другую сторону света, Нам не встретиться даже через два лета, Всё кончается, я это знаю точно. И две весны не могут пройти подряд незамеченными, как с нами было нынче – Игры, игрушки, пиво, трава и пирсинг. Надписи не прислоняться, пойми, место в тамбуре электрички, В вагоне метро, в лифте, в подъезде моих родителей, в сериале Линча. И пусть от прикосновения твоего, как мяч над штрафной, мой компьютер виснет – Зато город, переполненный сволочами, снова стаёт родным, В котором дрожь рук от звонков телефона не успевает остыть, В котором любой будний день однозначно приравнивается к выходным, В котором почти что проистекают твои с моим участием сны, В котором от пятницы и до пятницы я так хочу, чтобы ты.

Зимы без Донхека Минхен переживает тоскливо и скудно. Город стоит затхлый, безжизненный и какой-то пустой; пустота эта выламывает косточки и выкручивает суставы. Жизнь будто постепенно покидает тело с каждым вдохом и выдохом, кожа тускнеет, становясь черно-белой; кажется, словно все краски в себя вбирает Донхек. Он сам – насыщенное пестрое пятно, будто губка, впитавшая весеннее цветение в свои не то грейпфрутовые, не то розовые волосы. А весной он снова заводит свою старую песню: мир должен налиться красками – розовый, желтый, зеленый, оранжевый, синий, – смотри! мы вершим революцию! у нас есть автоматы, есть гранаты, сигареты, банки с консервами и вода; но самое главное – если это все вдруг закончится – у нас есть искусство! смотри же! Минхен смотрит и думает, что влюбляется. Самую малость. А сколько раз он уже думал так? Джемин сидит прямо на асфальте с автоматом за спиной и при свете желтоватого фонарика агрессивно пишет и вычеркивает что-то в тетради. «У него прилив вдохновения», – объясняет Донхек и просит ни при каких обстоятельствах «не мешать искусству». Минхен думает, что он так же просит не мешать ему самому; и это не работает, – к Донхеку без конца подходят и что-то спрашивают люди, советуются и переживают, а он – будто самый старший хен здесь – всех выслушивает, поддерживает и опекает. К нему хочется приходить, как на исповедь. Вот Минхен и приходит. – Боюсь, я сильно нагрешил, – говорит он, когда они сидят на влажной от дождя траве под широким многолетним дубом, – и прощения мне нет. – Мы все тут не святые, – отвечает Донхек, взглядом изучая что-то вдалеке – может, звезды, может, крыши грузных серых домов. До комендантского часа остается два с половиной часа, за которые им нужно успеть незаметно, короткими перебежками добраться до блокпоста. Будучи мастерски замаскированными под солдат, они рискуют провалиться лишь в том случае, если столкнутся лицом к лицу с настоящими военными; то есть, этого никак нельзя допустить. – Не мне судить о существовании Господа, но я тебя простить всегда могу. «Тогда прости, – мысленно проговаривает Минхен. – Прости, что влюбился в тебя». – Он из тех людей, в которых невозможно не влюбиться, – позже говорит Енхо, затачивая свой карманный нож. Минхен поглядывает на него неуверенно, слегка вражески, но больше – растерянно, совсем не зная, как себя с ним вести. Енхо перед всеми раскрывает дружеские объятия, никогда не жалеет улыбок, а Минхену банальная человеческая ревность слепит глаза и затыкает рот, не позволяя сказать ни единого хорошего слова в ответ. – Когда мы познакомились, ему едва было двенадцать, но уже тогда в его глазах читалось нечто до удивления мужественное, бесстрашное. Он пристально рассматривает едва заточенное длинное лезвие, а после переводит на Минхена внимательный взгляд, – тот вздрагивает и отворачивается, смотря только себе под ноги. У него от неясного стыда болят все кости. От пытки, что выкручивает и ломает суставы, у него под кожей разливается неприятный холод. Немеют губы, немеют пальцы. Минхен пытается посмотреть в будущее – и совсем не видит его. – Через месяц ему уже восемнадцать, – ненадолго задумавшись, продолжает Енхо, – а он все тот же. Веришь? «Верю», – мысленно роняет Минхен, помнящий Донхека, когда тому было тринадцать, да и он сам недалеко ушел; они оба, зеленые и несмышленые, ухватились и понеслись за какой-то большой вселенской мечтой. Минхен мечтал попасть в космос, а Донхек – спасти Землю. Донхек спасает Землю прямо сейчас, а Минхен находит свой собственный космос в его голове. – Такие как он рождаются раз в столетие, – голос Енхо втекает в уши плавно, как жидкий мед, и вовсе при этом не кажется приторным. Они оба следят взглядами за Донхеком, который снова решает проблемы, решает вопросы, помогает кому-то чинить оружие, разворачивает карту и отмечает красным карандашом какие-то пункты, очаровательно тихо мычит, когда раздумывает над чем-то, и по-детски дует губы, когда не может додуматься. – Наши жизни не зависят от нас, Минхен-ши. Только от него. Енхо мудрый. Слишком. Минхен снова, как тогда, в шестнадцать, чувствует себя глупым слепым мальчишкой: «Я стану инженером! Женюсь! Стану достойным человеком, мужем, гражданином!..»; а сейчас: «Я стану для всех героем! Я спасу планету! Нет, нет, Вселенную!..». – Мы станем героями, – шепчет он одними губами не то Енхо, не то самому себе. Но Енхо, безмолвно продержав на нем ничего не выражающий взгляд, вдруг коротко согласно кивает в ответ. / Что происходит во время штурма, Минхен плохо запоминает. Отпечатываются в памяти только бесконечные вспышки света, будто россыпи искр, над макушкой и по обе стороны от висков, сумасшедшая смесь из чужих голосов, шум и выстрелы-выстрелы-выстрелы, как на настоящей войне, рассказы о которой он перманентно слушал в детстве. Замечаются так же мелочи – например, то, что Джемин, когда ему страшно, шепотом одними губами читает стихи, и это помогает ему держать оружие крепче. Донхек беспрестанно провозглашает свои революционные речи, смотрит по сторонам, за всеми следит и всем помогает, а Минхен не отходит от его левого плеча ни на секундочку. Он узнает, что какого-то парня из команды ранят, когда тот падает на асфальт, двумя руками держась за простреленную ногу. Через несколько секунд, будто прерывистых вспышек света, рядом уже появляется Джухен и разматывает белоснежный длинный бинт. Кто-то кричит. Кто-то рыдает. Кто-то перезаряжает автомат. И все вокруг такое неоновое-неоновое-неоновое. Совсем как ведущий их на смерть Донхек. «Наши жизни не зависят от нас». «Только от него». Когда Донхек бросает взрывчатку, они прячутся в переулке меж двух ближайших домов. Донхек жмется лопатками к рыжему кирпичу, сдувает со лба пряди волос, и на его щеках Минхен замечает пепел, падающий на них с хмурого весеннего неба, будто поздним мелким снегом. Донхек шмыгает носом и старается отдышаться – тяжело, грузно, больно. У Минхена страшно и громко колотится сердце, будто он уже на последнем издыхании, вот-вот и – погибнет. За доброе и светлое дело. За революцию. Они встречаются взглядами и долго молчат, а когда снаружи детонирует, Донхек вдруг громко заливисто смеется. Минхен подхватывает через несколько секунд, а следом за ними – так вовремя подоспевшие Енхо, Йерим, Тэен, Ренджун… и только Джемин, который почти беспрерывно следовал по пятам, куда-то незаметно исчезает. Позже выясняется, что парнем с простреленной ногой оказался именно он. – Это ничего, – шепчет ему Донхек, собственными же ладонями зажимая рану, кровь из которой давно остановилась и подсохла. Джемин морщится от боли, но кивает в ответ. – Главное – мы это сделали, понимаешь? Кивает усерднее. – И нет дома роднее нашего, – шепчет одними иссушенными губами, – и нет рассвета красивее этого. / На рассвете блокпост догорает, и они все молча наблюдают, как на фоне пестрящего оранжево-розового солнца в воздух поднимаются полупрозрачные облака дыма, пыли и пепла. Донхек перманентно облизывает губы, будто вот-вот начнет провозглашать какую-то победную речь, но в итоге молчит, потому что они еще не победили. Возможно, они никогда и не. – Продвинемся еще на несколько кварталов и сделаем привал, – сообщает он вместо всех речей. Окружившие его охотно кивают с согласием. – Солдаты не скоро до нас доберутся, власти запуганы. Можем поспать спокойно. Привалом оказывается бесхозный, полузаброшенный мотель на окраине безымянного городка, хозяин которого отдает им все ключи, как только видит оружие. Сначала они заносят в один из номеров Джемина, который по пути повис на ренджуновом плече и от изнеможенности почти уснул, и бережно укладывают его на двуспальную кровать. Джухен говорит, что позже нужно будет обязательно сделать укол, но Джемин вырубается практически сразу, как его голова касается подушки, так что напрочь все прослушивает. В номере по соседству обосновываются Минхен и Донхек, все еще не умеющие толком и без стыда смотреть друг другу в глаза. – Душный день будет, – сообщает Донхек, отодвинув одной рукой ободранную шторку на маленьком окне. – Нужно выспаться, а выдвигаться, как обычно, вечером. – Донхек? – Минхен обращается к нему уже позже, когда они, оба приняв душ, лежат на кровати, никак и нигде не соприкасаясь, и снова смотрят в потолок. – Помнишь, я говорил, что хочу покорять космос? Донхек кивает с тихим «Угу», подкладывая руки под затылок. – Мне кажется, – минхенов голос вдруг опускается до охрипшего шепота, – что я уже покорил. / Минхен отключается очень резко и спит крепко, как младенец, почти десять часов, пока Донхек, тщетно пытаясь разбудить, чуть ли не сбрасывает его с кровати на пол. Минхен продирает глаза и видит, что Донхек уже переодетый и собранный, будто бы они выдвигаются с минуты на минуту. – Джемину как-то не очень, – с отчетливой нервозностью в голосе сообщает он, без конца кусая губы. – Побледнел весь и бредит. Джухен боится, что может быть заражение крови. Они выходят на улицу, и первым делом их встречает красный зареванный Ренджун – без кителя, в одной льняной рубашке и штанах, безоружный, он выламывает костяшки голых белых рук и смотрит на Донхека с большой и устрашающей надеждой. – Мы не пойдем, пока ему не станет лучше, – не то спрашивает, не то утверждает. – Пожалуйста? – Мы не можем не, – качает головой Донхек. – Иначе потеряем гораздо больше. Без конца переводя взгляд с него на Ренджуна и обратно, Минхен поджимает губы и понимает, что ему нужно стать на чью-нибудь сторону, поддержать любое из предложений. И он думает, что идти сейчас, когда они выспались и готовы, не тратить время, потому что чем быстрее, тем лучше – необходимо и правильно, но затем он вдруг запинается и просто смотрит на Донхека. Размышляет над тем, как бы он поступил, если бы Донхек сейчас лежал на кровати за белой дверью с номером двенадцать раненый и не мог ходить, не опираясь на чье-либо плечо. Разве он бросил бы его? – Я согласен, – выпаливает Минхен и, когда Донхек уже хватается за автомат, добавляет: – С Ренджуном. В ренджуновом взгляде читается нечто вроде: «Спасибо, спасибо, спасибо…» – искреннего и бесконечного, такого отчаянного, что хочется плакать и без конца чеканить в ответ: «Не за что, не за что, не за что…». – Ты сам говорил, что он ключевая фигура, помнишь? – напоминает Минхен пыхтящему самую малость недовольно Донхеку. – Если не пули, то стихи, помнишь? Задумавшись над чем-то на несколько секунд, Донхек сдается и поникает, опуская плечи. Шмыгает носом, осматривается по сторонам, смеряет взглядом небольшой мотель, будто мысленно прикидывая, подходит ли он для пристанища на несколько дней, и в конце концов соглашается: – Вы правы, – он снимает автомат с плеча, но только чтобы поставить его под стену, к остальным. – Потеряем одно звено – и вся цепь разорвется. / – Ты когда-нибудь делал что-то, что запрещено? – То есть, помимо этого всего? – с усмешкой уточняет Минхен. Донхек дует губы и шутливо пинает его в предплечье, мол, я вообще-то серьезно, и в итоге Минхен вздыхает и задумывается на насколько секунд, прежде чем ответить, уже гораздо более тихо и неуверенно, признаваясь в страшном большом преступлении: – Молился. – Молился? – недоумевает Донхек. – Кому? – Мой отец пастор, – объясняет Минхен. – Точнее, был им, пока... пока не... – Я понял, – обрывает его Донхек и, в одну секунду решив что-то для самого себя, сползает с кровати на пол, становясь на колени и глядя на Минхена через плечо. – Научишь меня? Минхен растерянно хлопает глазами. – Научить тебя... молиться? Он поднимается на ноги, несколько секунд глядя на Донхека сверху вниз (еще хуже, чем он смотрит обычно, просто невыносимо), и после послушно садится на колени рядом с ним. Они смотрят друг другу в глаза безмолвно не больше минуты, прежде чем Донхек размыкает губы, чтобы что-то сказать, но Минхен его опережает: – Сначала поблагодари Господа за то, что у тебя уже есть, а потом скромно попроси о том, чего тебе больше всего хочется. Послушно кивнув, Донхек складывает израненные ладони в молитвенном жесте и плавно прикрывает глаза. – Господи, – обращается почти беззвучно, но Минхен читает по разомкнутым пухлым губам, – спасибо, что я до сих пор живу и дышу, что имею возможность просыпаться всякий раз как усну, нести в руках оружие и бороться за то, что мне так сильно необходимо, – он тихо прокашливается и, ни на секунду не открывая глаз, продолжает: – Я надеюсь, моя нуна здорова и хорошо спит, потому что я пообещал обязательно забрать ее с собой, когда смогу прорваться в Китай, и еще… мой друг и союзник, Джемин, вражеская пуля задела его ногу, и сейчас ему совсем нехорошо. Я просто не хочу, чтобы он умирал, хорошо? Я вообще не хочу, чтобы кто-либо умирал. Ни Енхо-хен, ни Джухен-нуна, ни Тэен-хен, ни Йерим-нуна, ни Сынван-нуна, ни Ренджун, ни… Минхен. И тут он уже размыкает веки, на долю секунды безмолвно переглядываясь с Минхеном и тем самым будто повторяя еще раз, но уже для него персонально: «Я не хочу тебя потерять, слышишь?», – и возвращается к молитве. – Так, что там еще… – морщится и хмурится, как во сне. – Знаешь, эта весна выдалась холодной, а мне до жути жарко из-за взрывов и выстрелов, – он тихо усмехается и морщит нос. – Я хочу не сломать свой дом, но починить его. Мне не нужна вторая война, понимаешь? Минхену нравится то, что он говорит с Господом, будто с ближайшим другом за чашкой терпкого тыквенного кофе. Кажется, будто еще чуть-чуть – и начнет шутить, а после глупо посмеиваться над своими же шутками. – Я надеюсь, ты будешь с нами, поддерживать и оберегать, когда мы отправимся дальше и попытаемся достичь больше, чем достигли сейчас, – заканчивает Донхек и, мимолетно пробежавшись кончиком языка по губам, наконец открывает глаза. – Аминь?.. Минхен только коротко кивает, мысленно проглатывая это «Аминь», как свой приговор, и, не думая совсем ни о чем, набрасывается на Донхека с поцелуем – отчаянным, первым, слепым. Донхек от неожиданности падает спиной на стоящую сзади кровать, но не отстраняется, хоть ему и есть куда. Он молчит и ждет, пока Минхен мнет его мягкие теплые губы своими, не особо задумываясь, боясь включить голову хоть на секундочку. Донхек кладет руки ему на затылок. В карманах его наброшенного на плечи темно-изумрудного кителя – леденцы и маленькие лакричные конфеты; Минхен ныряет в них ладонями не глядя и перебирает пальцами, пока искусывает настрадавшиеся донхековы губы чуть ли не в кровь и совсем не следит за дыханием – сорванным, сбитым, словно уже окончательно последним. Будто второе не откроется никогда. «День душный будет». Душный. Этот поцелуй оказывается вспышкой света, очередным взрывом, только с одним лишь отличием от всех предыдущих – тишиной и беззвучностью, если не считать короткого негромкого причмокивания. Они едва успевают оторваться друг от друга, когда дверь номера вдруг резко распахивается, и у Минхена сердце валится в пятки от мысли, что на самом деле она была открыта все это время. – Джемин пришел в себя, – сообщает взвинченный Ренджун, и Донхек подрывается на ноги так молниеносно, что Минхен даже не успевает схватить его за штанину. Они идут к Джемину, которому Джухен как раз делает укол, долго расспрашивают о самочувствии, а Донхек еще и без конца трогает его лоб ладонью, как заботливая мать, чей сын так невовремя простудился. Джемин отмахивается, и у него даже хватает сил на короткие измученные улыбки – никому и всем одновременно. – Я даже из огня живым вышел, – вслух припоминает он и хрипло смеется, укладывая свою широкую длинную ладонь на раненое бедро. И добавляет одними губами куда-то в потолок: – Я уже ничего не боюсь. Ренджун, стоящий у самой двери, вдруг отворачивается и начинает тихо плакать, содрогаясь всем телом. Неясно, от чего конкретно, но спрашивать у него сейчас – попросту страшно. Минхен смотрит сначала на него, а потом на Донхека с Джухен, и они все вместе безмолвно решают, что Джемина с Ренджуном нужно оставить наедине. / Когда все уходят, Ренджун просто забирается на кровать рядом с ним, как они делали в детстве, и, почти касаясь кончиком носа джеминовой теплой щеки, так привычно и любимо спрашивает: – Что тебе рассказать? Джемин не глядя находит его лежащую на покрывале ладонь и переплетает их пальцы. – О том, как прекрасно не здесь. Он имеет в виду: «Как прекрасно там, куда мы в итоге придем».