retro future

if you wanna play with me, wanna stay with me you'd better come, better come here right now

Ренджун на пороге его дома взмокший, задыхающийся, дрожащий, какой-то сам не свой. – Слушай, я с этим завязал, – тихо говорит Донхек вместо приветствия, едва выглядывая из-за приоткрытой двери. – У меня больше нет ключа к спасению, прости. – Зато у меня есть! – почти вскрикивает Ренджун, когда Донхек уже собирается захлопнуть дверь, и тем самым останавливает его. – У меня... есть... – повторяет он и, не переступая порога, протягивает Донхеку какую-то маленькую книжку. – Библия? – удивленно переспрашивает Донхек и тут же зажимает рот ладонью – слишком громко он произнес это запрещенное слово. – Это моего дедушки, – объясняет Ренджун. – Ходят слухи, что эта книга спасает жизни, но как? – Это чушь, – отрезает Донхек, вертя Библию в руке почти брезгливо. Потом выглядывает из-за двери и, убеждаясь, что на лестничной клетке больше никого нет, приглашает Ренджуна в квартиру. – Заходи. Минутой позже, на кухне, заваривая чай, он объясняет: – Для всех я, вообще-то, уехал, так что никто не должен знать, что я здесь, – он топит ромашковый пакетик на дне белой керамической кружки и усмехается криво, краешком губ – не то от смехотворности ситуации, не то от отчаяния, не то от всего и сразу. – И что ты делаешь, когда «уезжаешь»? Просто сидишь в квартире? – удивленно интересуется Ренджун, получая свою кружку чая и пока не притрагиваясь к ней. – Читаю газеты и книги, сплю, слушаю муз... – Донхек запинается, прекращая размешивать сахар в кружке. Он лопатками чувствует пристальный ренджунов взгляд и боится обернуться – будто бы взглянуть в чужие миндальные глаза означает самого себя обречь на казнь. – Договаривай, – спокойно нарушает Ренджун тишину. – Слушаешь... музыку?.. – В своей голове, – Донхек натягивает на лицо незатейливую усмешку, надеясь перевести разговор в шутку, и садится за стол напротив. – Ну, знаешь, напеваю, играю на инструментах... – Донхек, – предупреждающим тоном прерывает его Ренджун, так и не прикоснувшийся к своему чаю. Будто бы боится, что внутри – яд. – Я знаю, что ты другой, можешь не врать мне. Ты сам сдался. Донхек сдается еще раз – поднимает руки в соответствующем жесте, а следом одним движением достает прямо из кармана и забрасывает в рот ореховую конфету. Ренджун потрясенно смотрит на его невозмутимое лицо и, вероятно, абсолютно не знает, какой реакции от него ждут. Зато Донхек знает; он не ждет его одобрения, но и не боится того, что Ренджун может сию секунду побежать сдавать его солдатам. Он не сделает этого. Он теперь – часть большой тайны. Просто потому что сидит на донхековой кухне и пьет донхеков чай. – Я свяжусь с тобой, – обещает Донхек в прихожей, когда Ренджун, напившийся утопленной в кипятке ромашки и других трав, неуверенно топчется у двери. – Храни мои секреты, потому что теперь они наши общие. И не рассказывай, что я здесь, никому, особенно... – он топчется на месте, неуверенно почесывая затылок, – ...Ли Минхену. Видно ренджуновы округлившиеся от удивления глаза, видно, как он так и норовит спросить, почему, но он, известный своей (порой излишней) тактичностью молчит и мнет в руках края рубашки. Молчит и дышит, странно посапывая, будто на что-то разозлившись, но затем просто покорно кивает и, уже переступив порог, оборачивается на прощание. – Пока, – он шмыгает носом и закусывает нижнюю губу. Донхека хватает лишь на слабую улыбку в ответ. / Каждый вечер Минхен приходит и звонит Донхеку в дверь, а Донхек не открывает. Сидит на полу у стены, трясется от страха, потому что думает, что это могут быть солдаты, но каким-то неведомым образом всегда точно угадывает именно минхеново присутствие. Тот подсовывает в дверь бессмысленные записки, как почту, которую потом выбрасываешь, или неоплаченные счета. Донхек сжигает их все. Плачет, но сжигает. Потом Минхен начинает приходить только несколько раз в неделю. Потом раз в неделю. Потом вообще нет. Он максимально долго не сдается, буквально до победного, и Донхек насчитывает новый рекорд. Он выходит из дома на короткие прогулки днем, в послеобеденное время, срывает ветви цветущей вишни и складывает их дома на подоконнике. Ест мало и что-то пресное, вроде вареной картошки с куском хлеба; он с детства чувствует голод чуть более притупленно, чем остальные. Живет, в общем-то, как в тюрьме. И не хочет признаваться даже самому себе, что это может быть – от минхенова отсутствия. Но в этом городе они все как в тюрьме. Одинаковые серые лица, белый шум, голые ветки деревьев, а в небе никогда не увидишь ни единого самолета. Донхек вообще видел их только на картинках и рисовал, как представляет сам. Минхен мечтает полететь в космос, а его тянет обратно к Земле. Тянет… Донхек? Донхеку его жаль. Жаль его серые конспекты с чертежами и схемами, жаль красивые пальцы в грифельной пыли, жаль человека, которым ему придется стать. Он выше этого, он лучше. Он был создан для другого. И пускай Донхек ему об этом (уже) не расскажет, – быть может, обязательно расскажет кто-то еще. Или Минхен догадается сам. / Лето. – Джемин – трудный, – жалуется Ренджун, пережевывая рис, когда они вдвоем сидят на залитой солнцем донхековой кухне. – С ним тяжело найти общий язык, обсудить что-то, о чем-либо попросить… Он только постоянно сидит в нашей комнате, запершись изнутри, и пишет свои дурацкие стихи, а еще– – Стой, – обрывает его Донхек и недоверчиво прищуривается; его рука, держащая палочки, театрально взмывает в воздух. – Стихи, говоришь? – Угу, – испуганно кивает Ренджун. – Они красивые? Ты их читал? – от внезапной вспышки энтузиазма Донхека едва ли не подбрасывает на стуле. – Да не особо… – Склонность к поэзии может очень сильно нам помочь, – донхековы глаза загораются каким-то неясным вожделением, пестрящими искорками, будто бы он наконец нашел что-то, что очень давно искал. – Помочь в чем? – Ренджун находит в себе силы дожевать остаток риса. – В ведении гражданской войны, конечно, – выдает Донхек таким тоном, будто бы Ренджун обязан был догадаться самостоятельно. Последний, впрочем, пока еще не совсем логически связывает стихи с войной, но решает: если Донхек говорит что-то – значит, он прав. Он хоть и мелкий, но устрашающе мудрый. – Послушай, в следующий раз приведи его сюда. Если откажется идти, примани конфетами. У меня еще много таких, как я вам давал тогда… ну, фруктов в шоколаде, помнишь? От воспоминаний о тягуче-сладком вкусе конфет Ренджун расплывается в ностальгической улыбке. – Вкусные были, – мечтательно отвечает он. Донхек смотрит на него молча несколько секунд и чему-то странно улыбается, а после подрывается с места и идет в комнату, чтобы через пять минут вернуться с горстью конфет в разноцветных обертках в руке. Он в миролюбивом жесте вкладывает все конфеты в ренджуновы ладони, не оставляя ни единой себе, и конвертиком смыкает его пальцы. «Так вот он какой – миротворец», – думает Ренджун, восхищенно глядя на донхеково лицо, обласканное солнечным светом из окна, и на его взъерошенные, за время без подкрашивания потускневшие розовые волосы. Они, к слову, до сих пор кажутся чем-то внеземным; и, наверное, уже всегда будут казаться. – Спасибо, – робко шепчет Ренджун, распихивая конфеты по карманам. – Что мне с твоей благодарности? – хмыкает Донхек. – Приведешь Джемина – тогда отблагодаришь. / Осень. Джемин на пороге донхековой комнаты дрожит, и это, наверное, нормально – он просто боится того, что может его здесь ожидать. Хоть Ренджун и сотню раз предупредил, что ничего страшного не произойдет. Донхек сначала молча смеряет Джемина взглядом – долго, скрупулезно, будто пытается в нем что-то высмотреть, – и вздыхает, не глядя роняя себя на кровать. – Слушай, – начинает он, устремляя взгляд в потолок и в задумчивости проводя пальцами по губам. Ренджун с Джемином, смиренно стоящие рядом с кроватью, растерянно переглядываются, так как не понимают, к кому именно Донхек обращается. – Я умею стрелять из автомата и бросать гранаты, а ты умеешь писать стихи. Это – та концепция войны внутри государства, к которой я так долго шел. – Какая война? – хмурится Джемин и поворачивается к Ренджуну, – о чем он говорит? – Я говорю о том, – Донхек резко поднимается и садится на кровати, пристально и зорко глядя ему в глаза, – что ты мне нужен. Вы вдвоем мне нужны. Если оружие не поможет этому миру, то ему поможет… искусство. Джемин словно хочет возразить, но вдруг резко затыкается, будто бы начиная осмысливать ситуацию. Донхек ждет понимания в его глазах, ждет хоть чего-нибудь, что он постоянно видел и от чего так сильно зависел… в Минхене. Такого же энтузиазма, такой же страсти, желания делать что-то и менять законы. Минхен говорил о полетах в космос так, будто бы у него дома уже стоял готовый космолет; и это было удивительным. – Но мои стихи… не искусство, – слабо произносит Джемин. – Это просто стихи. – Все искусство, пока в нем есть душа, – возражает Донхек следом. – Ну же, прочитай мне что-нибудь. – Сейчас? – теряется Джемин. Донхек живо кивает. – Сейчас… я не могу. – Ладно, – Донхек поддается ему, вздыхая, – только не говори то же самое, когда мы пойдем в народ. / Зима. – Минхен-а! – Сыльги совершенно внезапно оказывается рядом и нагло укладывает голову ему на плечо. У Минхена от неожиданности дергается рука, которой он рисовал чертеж, и он еле сдерживает себя, чтобы от злости не ругнуться. «Я думал, ты больше меня не видишь», – хочет посмеяться он, но молчит, потому что знает – ничто не раздражает так сильно, как молчание в ответ. – Девочки с экономического приглашают тебя на вечеринку. «Девочки с экономического – это то есть ты?» – Стой, что? – Минхен откладывает карандаш и потрясенно смотрит на нее. Сыльги поднимает голову и непонимающе хлопает глазами. – Какая еще вечеринка? Они же… запрещены. Сыльги отчего-то хитро улыбается, а после наклоняется ближе и шепчет ему на ухо: – А это тайная вечеринка, – она отстраняется и тихо хихикает, явно ожидая удивления или любой другой реакции. Но Минхен уже бывал на тайных вечеринках и знает только одного человека во всем городе, который может их проводить. Неужели это… – Я бы хотела пригласить тебя в качестве своей пары, потому что наши родители ждут, что мы поженимся после университета, и… – Хорошо, – прерывает ее Минхен, прослушав все после «пригласить тебя». Он протягивает ей руку, будто собираясь заключить сделку, и терпеливо ждет, пока Сыльги пожмет его вспотевшую от внезапного приступа нервозности ладонь. – Пойдем. Сыльги радостно улыбается и, осмотревшись по сторонам, наклоняется и бегло мажет мягкими губами по его щеке; отрывисто бросает «До скорой встречи» и уходит, а Минхен так и замирает в одном положении, с одним выражением лица, робко касаясь пальцами места ее поцелуя. Не потому, что он хотел этот поцелуй, а лишь потому, что он напомнил ему о другом, донхековском, чуть более продолжительном и сладком в полутьме украшенного безвкусной дешевой мишурой и гирляндами подвала. Это было так нежно, так чувственно, так сладко… ничьи поцелуи в мире никогда не смогут сравниться с тем единственным – даже не дружеским, а просто шутливым, – который Минхен так спонтанно получил от Донхека. И больше всего на свете надеется получить его еще раз. / Весна. В день вечеринки на улице птицы поют, а кроны цветущей вишни обрамляют вечернее небо. Минхен надевает свою лучшую рубашку и тайно сбегает из дома, Сыльги берет его за руку и целует куда-то в уголок губ в рыжем электрическом свете фонаря у подъезда. На улице еще прохладно и зябко, а Сыльги, похоже, специально надевает самое легкое платье на тоненьких шлейках – ждет, что Минхен предложит ей накинуть свой пиджак, и так, конечно, и случается. – Ты когда-нибудь думал о вечности? – вдруг спрашивает Сыльги, когда они вместе плетутся по витиеватым дворовым улочкам и темным закоулкам с редкими блеклыми фонарями, искусно избегая тех мест, где во время комендантского часа так любят дежурить солдаты. – Ну, о том, с чем хочешь связать свою жизнь. Или с кем. Она хочет взять его за руку, но Минхен, быстро отреагировав, прячет ладонь в карман. Сыльги делает вид, что так и нужно. «Думал, с кем». «Не с тобой». «Прости». – С инженерией, конечно, – он лжет так, будто это – самая очевидная из истин. Умело и искусно. – А ты? Сыльги вроде бы и хочет ответить, но как-то резко тускнеет, пока вдруг не тормозит у подъезда одного из домов. Сыльги кивает безрадостно – «Нам сюда», – и они вместе ныряют в его темноту. Внутри над ступеньками горит знакомый рыжий свет, пахнет сигаретным дымом и чем-то очень приторным. За стенами отовсюду доносится гулкий шум, будто они вдвоем сейчас – в бункере, вакууме, и им нужно найти путь к источнику кислорода. Таким источником оказывается одна из квартир, заполненная до краев, будто бокал, чьим-то безудержным смехом, жуткой кашей из незнакомых голосов – от низких и хриплых до высоких, звенящих, почти писклявых. Минхен теряется, рассматривая чужие макушки и лица, что пестрят перед глазами размытыми разноцветными пятнами. Все – и девушки, и парни, – разукрашены до неузнаваемости сумасшедшими сочетаниями цветов, будто перепачканные театральным гримом. Минхен сразу тускнеет на их фоне и от того чувствует себя не в своей тарелке, пока к нему не подбегает какая-то девушка и, не проронив ни слова, начинает хаотично пачкать его губы персиковой помадой. Минхен забывает сопротивляться, потому что от вида россыпи золотых блесток на ее веках и под ними он теряет дар речи и чувствует, что не может дышать. Он помнит эти блестки. Он помнит этот свет и эту музыку. Даже мишуру на стенах помнит. И снова: такие вечеринки может закатывать один-единственный человек во всем городе. Человек, чье лицо навечно вбито в минхенову память. – Ну все, Йерим, хватит, хватит, – останавливает девушку Сыльги, отводя ее руку с выкрученной на максимум помадой в сторону; Минхен успевает заметить выведенный золотом на черном лаковом колпачке китайский иероглиф. – Достаточно. – Твой друг какой-то черно-белый, – пьяно смеется Йерим, уже теряясь в толпе танцующих, и напоследок выкрикивает: – Я разукрасила! Минхен облизывает губы – помада почему-то на вкус как лакрица. Он не спешит ее вытирать, потому что ему нравится этот привкус. Сыльги берет его под руку и тянет за собой в центр комнаты, будто хочет, чтобы они вдвоем слились в те самые разноцветные размытые блики, потерялись и забыли свои имена. Минхену – признаться честно – тоже слишком сильно этого хочется, так что он позволяет себе сдаться. Забрасывает руки Сыльги на плечи, и они танцуют, как-то несуразно и нелепо, но танцуют, потому что здесь так нужно. Солдаты расстреляли бы их, если бы увидели сейчас, но здесь их могут расстрелять, если они не будут веселиться. Минхену – весело. Он убеждает себя, что да. Только веселье куда-то вдруг девается, когда его неизвестной силой выталкивает на балкон, прямо в вечернюю весеннюю прохладу. Он вспотевший, растрепанный, в расстегнутой почти до половины белой рубашке и с пиджаком только на одном плече; его и без того вьющиеся волосы жутко растрепаны, а губы и подбородок (в компании легких царапин от все той же бритвы) хранят следы сладкой персиковой помады Йерим. Дрожащими руками доставая из кармана сигареты, Минхен зажимает в губах одну и почти наполовину наклоняется через балконную перегородку, прежде чем подкурить. Едкий дым царапает горло, будто когтями. Минхен задумывается и выпадает из реальности, рассматривая остающиеся на белом фильтре бледно-оранжевые следы. Он думает, что все спонтанно и неправильно, что он на самом деле не должен быть здесь, и ему нужно немедленно все прекратить навсегда, пока за спиной вдруг не раздается робкое, но достаточно громкое: – Привет. Минхену не нужно оборачиваться, чтобы знать, кому этот голос принадлежит. – Привет, я скучал, – судя по приближению голоса, Донхек делает широкий шаг вперед. Затягиваясь, Минхен выпускает дым с безнадежной усмешкой. Но затем осознание реальности происходящего дает ему болезненную пощечину – от неожиданности он роняет тлеющую сигарету вниз с балкона и поднимается с перил, резко выпрямляясь и расправляя плечи. Он медленно оборачивается, глядя на Донхека через плечо, и видит бессменную картину: взъерошенные розовые волосы, не спрятанные под шапкой, криво обрезанная футболка, шорты с высокой талией, гольфы до коленок и белые кеды с витиеватой шнуровкой; прилипшие на щеки и запутавшиеся в прядях волос кусочки конфетти; следы от чьих-то поцелуев на щеках и шее. Только все это – целый год спустя. – Ты подрос, – только и может выдавить из себя Минхен. – Ты не это хочешь сказать, – Донхек вдруг оказывается рядом, и Минхен в который раз за вечер забывает дышать. Донхек бесстрастно смотрит в ночную пустоту прямо перед собой, а Минхен – на него, сверху вниз, в какой-то там раз (он уже давно сбился со счета) поверженный его непередаваемой красотой вблизи. – Как твои дела? – Донхек все еще спрашивает будто не у него, а у весенней ночи, которая ему точно – никогда – не ответит. – Теперь – хорошо, – и Минхен впервые не лжет. / Та же весна. Они сидят во дворе и неловко молчат. Донхек читает какую-то книжку, периодически доведенным до автоматизма движением поправляя шапку на голове. Минхен пытается унять дрожь в коленях, а потом просто не выдерживает и поднимается на ноги, загораживая Донхеку солнце. Донхек на него не смотрит. Донхек вообще никуда не смотрит, кроме выцветших строчек своей дурацкой книги. Весна трепетным теплом щекочет минхеновы лопатки; он думает: как же странно, что у них всегда все начинается весной. Или заканчивается. – Не уходи больше, – разрывая тишину, вырывая из контекста произносит Минхен. Донхек лишь неоднозначно хмыкает в ответ. – Я не выживу. Он странным порывом дергается вперед, будто бы хочет приподнять чужое лицо за подбородок и коснуться губ поцелуем, но Донхек вдруг резко выставляет одну руку вперед и останавливает его касанием к солнечному сплетению – и тактильным, и нет; будто бы безмолвно говоря: «Погоди, я не дочитал. Я на самом интересном месте». Донхек, наверное, из тех людей, которые никогда не целуют первыми. В нем нет сострадательной нежности, присущей Сыльги или кому-либо из девушек, которым Минхен нравился; ему самому не нравился никто. Он так думал очень долго. Он не понимал сути влюбленностей, они казались ему чем-то слишком сладостным и ярким как для мира, в котором он живет. Все, что приносит искреннюю радость, запрещено, но влюбленность так же приносит и боль, запретить которую уже невозможно. Минхен знает, что его острым крюком зацепили за самое сердце, потому что показали, как все может быть другим. Донхек вдохновлял Минхена жить, и этого последнему было более чем достаточно, чтобы влюбиться. Минхен думает – сейчас или никогда. Минхен думает – если ему есть, что терять, пускай потеряет в следующую же секунду. А что ему терять? Он больше не может быть уверен, что увидит Донхека вновь, после каждой их спонтанной встречи, так что сейчас старается всмотреться, запомнить каждую деталь его лица, каждое изменение, каждый мелкий шрам или подростковый прыщик. Это все становится жизненно важным, когда человек может пропасть без вести в любую секунду. – Ты мне нравишься, – эти слова почти отхаркиваются, как цветочные лепестки, из минхенова горла, которое режет изнутри невыносимой сухостью. – Правда. А Донхек слишком любит правду. – Ты мне тоже, – кивает он, вгрызаясь в свое яблоко и даже не поднимая взгляда от развернутой измятой карты. – Правда. – Нет, ты не понял, – продолжает Минхен, уже чувствуя, как его смелость откатывается назад, будто пенная морская волна. – Не так нравишься. Донхек хмыкает – не ясно, самому себе или же в ответ на минхеново заявление. А Минхен – задыхается. Так и стоит, статуей замерев над ним, и чувствует, как каждая клеточка его тела наполняется тревогой. Тревогой ожидания? Тревогой перед... ответом? Страшно. А может, ответа и не будет вовсе. А может, Донхек воспримет все как глупую шутку, посмеется вот прямо сейчас, и они вместе обо всем забудут, нырнут в новый весенний день, где все начнется с чистого листа, без всякого минхенова позора, а может... – Слушай, – Донхек вдруг захлопывает свою книжку и поднимает на него полный пугающего понимания взгляд. Следом слепо находит его левое запястье и крепко сжимает в своей руке. Минхен – задыхается. Снова. – Нам мир спасать нужно, а не вот это вот все. Понимаешь? Минхен боится думать, что он подразумевает под «вот этим вот всем», но только обреченно кивает в ответ – согласно, потому что, а как тут не согласиться? У Донхека большие планы, схемы и карты, ему шестнадцать, а он умеет держать оружие и драться – Минхен не видел, только слышал, но знает, что он умеет. Это заставляет его целиком ощущать собственную неполноценность. Он понимает, что в происходящем нет его вины, ведь он вырос человеком другого воспитания – строгого, жестокого, ограничивающего любые радости и вольности. Для Минхена до сих пор остается большой загадкой то, как Донхек сумел стать… иным. Такое ощущение, будто он со своими едко-розовыми волосами родился. – Понимаю, – Минхен вновь роняет свою тушку на скамейку рядом с ним. Донхек снова открывает свою книгу на странице с загнутым уголком, будто бы ему куда-то нужно спрятать глаза, и вздыхает, бегая взглядом по строкам. Они молчат и вздыхают в унисон около минуты, а потом Донхек на (что-то) решается: – Енхо-хен подал в отставку в июне, и с тех пор начал планировать новый захват границы, – выдает он на одном дыхании, старательно избегая зрительного контакта. Минхен ждет, что он закончит, и он заканчивает: – Мы выходим в дорогу второго мая. – Мы? – переспрашивает Минхен. – Енхо, команда… я. Ореховые глаза глядят на него из-под насупленных тонких бровей, а пухлые губы смыкаются в линию. Донхек – воинственный ребенок. Хотя, что уж там, – давно не ребенок; он точно повзрослел гораздо раньше, чем все население этого города. Минхен смотрит на него тоже, и сердце его заходится в каком-то недобром стуке – предвестнике скорой беды. Внутри все омывают штормовые океанские волны, а в виски бьет отчетливое: «Нет. Я не потеряю тебя опять». – Нет, – все, на что хватает Минхена; слабо и с хрипотцой. – Это же… как на смерть. Ты можешь не вернуться, ты… – Я знаю, – обрывает его Донхек, вскидывая голову. – Но другого такого шанса может и не быть. Либо мы прорвемся и сбежим, либо останемся погребенными навечно в этой тюрьме, которую ты зовешь родным городом. Минхен подрывается на ноги. – Я тебя не отпущу. – А я не прошу твоего разрешения, – саркастично усмехается Донхек, откладывая книгу на скамейку. Он встает следом, и их с Минхеном взгляды оказываются почти на одном уровне. – Думаешь, мне нужно благословение и поцелуй в лоб? Я сам пойду. Сам. Люди ждут свободы, и я готов им ее обеспечить. – Пожалуйста, – Минхен хватает его за запястье; он ненавидит ту робость, в которой рассыпается, будто последний придурок, перед ребенком. А как они познакомились на этой самой скамейке, а как вместе ели лакрицу и конфеты, а как слушали музыку, а как украшали подвал к ретро-вечеринке, а как Донхек давал ему копаться в своих сказочных волосах, а как они курили в темень ночной весны, а как… – Не иди. Умрешь. – Умру, и что дальше? – Донхек вопросительно вскидывает брови. «Я умру следом». – Можно мне с вами? – не задумавшись, выпаливает Минхен. – И зачем же? – усмехается Донхек. «Быть с тобой рядом». – Пожалуйста, – вместо ответа почти умоляет Минхен, поднимая его руку и переплетая их пальцы. – Я всему научусь, стану незаменимым помощником, только согласись. Он готов упасть на колени и начать умолять. Он снова чувствует отчетливо, как удерживает Донхека лишь на одной тоненькой ниточке, что может оборваться в любую секунду, от любого взгляда, от любого слова. Донхек усмехается и осторожно выпутывает свою ладонь из минхеновой; медлит, прежде чем ответить: – Хорошо, – следом за раздавшимся в ответ облегченным вздохом добавляет: – Я бы не смог пойти без тебя, знаешь? – Но… – теряется Минхен от такого заявления. – Но… почему? Донхек лишь таинственно отмалчивается. «Грядет большой пожар. Он будет выжигать земли, целые города, оставляя по себе лишь пустынные пашни и обломки. Он оставит нас всех голодными, а сам объестся нашими напрасными надеждами и пустыми бесполезными оболочками. Тушить этот пожар бесполезно. Но если мы сумеем сделать так, чтобы у нас разгорелся свой собственный…» – Пули и стихи, – с тоном торжества в голосе объявляет Донхек, босыми ногами стоя на своей кровати и возвышаясь над ними всеми, сидящими на полу и смиренно ожидающими приказа отправиться в путь. – Не сможем победить оружием – будем побеждать искусством. Джемин не глядя нащупывает на полу ренджунову ладонь и крепко сжимает ее безумно дрожащей своей. Минхен, забившийся в самый угол комнаты, возле шкафа с одеждой, тайком рисует в скетчбуке бесконечные донхековы портреты. Сыльги и Суен сидят на подоконнике рядом с одиноким засохшим вазоном и синхронно болтают ногами. Джухен и Сынван, спрятавшиеся в углу, противоположном минхенову, вообще ничего не слышат, потому что все время целуются. Тэен, пережевывая лакрицу, разливает по стеклянным стаканам апельсиновый лимонад. А Енхо, все это время стоявший в дверном проеме, опирается на косяк, вжимаясь в него виском, и торжественно улыбается, пристально и влюбленно смотря на рассуждающего об их шпионской тактике Донхека. Минхен, замечая этот взгляд, нечаянно ломает пополам свой карандаш. Больше он мечтает сломать лишь чей-нибудь позвоночник.