retro future

#np: zayn - all that

«Помнишь, я… я обещал закрывать тебя своей спиной, что бы ни случилось? Прости, что не успел на этот раз». – Куда они пошли? – голос Ренджуна неистово дрожит, следом дрожат и руки, и он просто наставляет трясущийся во вспотевшей ладони револьвер на беззащитную девушку в музыкальной лавке, предварительно загнав ее в угол между стеллажом и стеной. – Говори! – Я… я не знаю… – до смерти перепуганная, лепечет она, глотая слезы. Она так боится, потому что не знает, что Ренджун понятия не имеет, как стрелять из револьвера. – Оставь ее, – поверх ренджуновой страшно трясущейся ладони ложится другая – теплая и спокойная Енхо; вероятно, она просто хочет отнять свое оружие, так спонтанно и резко выхваченное Ренджуном из кармана брюк. – Говорит же, что не знает. Сжимая губы в тонкую линию, Ренджун сдается и опускает револьвер. Следом – бессильно отшатывается куда-то назад и чуть ли не валится лопатками прямо на Енхо, будучи почти на грани бессознательности от неумолимого страха. Пугает больше всего – неизвестность. Где Джемин? Что с ним сейчас? Он хотя бы еще жив? Все эти вопросы бьют по вискам и вспарывают глотку, Ренджун давится ими, как кровью с вином, он теряется во времени и пространстве, и его состояние ничуть не улучшает жуткая майская жара снаружи. Цепляясь дрожащими пальцами за прокуренный китель Енхо, он собирает в его нагрудном кармане слезы. – Все будет хорошо, – Енхо бережно гладит его по затылку и осторожно забирает из ослабшей руки револьвер. – Это же Джемин, он из любого дерьма выберется, нам нужно верить в него, нам нужно… Он хаотично шепчет что-то еще, почти на руках оттаскивая Ренджуна назад, и его слова служат лишь заполнением практически невыносимого натянутого молчания, ведь в них нет никакого смысла, никакой сути, никакой цели, – они не вернут Джемина сюда, не позовут, не позволят ему возникнуть рядом как по щелчку пальцев, просто потому что он нужен. Они выплывают на улицу, под яркий и колкий в своей яркости солнечный свет, продолжают держаться друг за друга, словно оба раненные, и останавливаются на перепутье, будто не зная, в какую сторону повернуть теперь. – А если нет? – запоздало роняет себе под ноги зареванный и совсем никакой после всего двух часов сна за почти четыре дня Ренджун. – Если не выберется? В мотельный номер Енхо доносит его почти на руках. – Пусть поспит, – отмахивается от косых взглядов и хаотичных вопросов смертельно напуганной Йерим, которая с Ренджуном успела очень хорошо сдружиться, почти как с другим ребенком в песочнице – быстро, но крепко, бывает даже, что на всю жизнь. – А мне нужно найти Джемина. Стоит ему произнести это, как на его запястье смыкаются чужие, до боли знакомые даже наощупь после почти непрекращающихся тренировок стрельбы теплые пальцы. Донхек смотрит в глаза строго, почти враждебно, тем самым напрочь стирая со своих лица и фигуры отметку возраста, и в подобные моменты Енхо уже не понимает, кто он такой, – иногда кажется, что этот мальчишка и правда с какой-то далекой, чужой, неизведанной планеты. – Никого ты искать не будешь, – строго чеканит он, и строгость эта звучит, словно смертельный приговор. Енхо хоть и смотрит на Донхека сверху вниз, но почему-то чертовски его боится. – Я выдвигаюсь в город вечером и заодно отыщу Джемина. – Но… – Мне не привыкать, слышишь? – Донхек вскидывает брови и внимательно смотрит Енхо в глаза, будто убеждаясь, что он правда слышит. – А если я не вернусь до завтрашнего вечера, идите дальше без меня. – Так нельзя, – встревает Минхен, который до этого внимательно и несколько обеспокоенно вслушивался в их разговор. Он делает шаг ближе, равняясь с Донхеком, и их взгляды пересекаются; что-то между ними искрится и натягивается. – Если мы потеряем тебя, то потеряем и смысл того, что мы делаем. – Он прав, – поддакивает Енхо. – Кто поведет нас дальше, когда тебя не будет? Кто поставит на ноги? Донхек вновь пристально смотрит на него. – Ты поставишь, – похоже, он совсем не лукавит. – Так, как однажды поставил меня. Я не хочу, чтобы вы говорили об этом, как о моем пути, потому что это наш путь. И не думайте, что я показательно жертвую собой, чтобы поддерживать образ «героя». Я делаю то, что велит мне мое сердце. «Он слишком мудрый, – думает Минхен. – Мне даже стыдно, что он настолько мудрый, он будто из приключенческих книжек». Енхо, судя по его мимолетной кривоватой усмешке, думает то же самое. – Поэтому я пойду, – решительно произносит Донхек. – И верну нам тех, чье место – рядом с нами. / Сцену допроса Джемин помнит весьма плохо: его куда-то волокут, держа под обе руки, двое солдат. Раненое бедро ноет кошмарно, до секундных всплесков боли и стонов сквозь сжатые зубы, до звезд под плотно сомкнутыми веками. Джемина поглощает длинный, темно-серый, сырой коридор, и комната допросов – ничуть не более просторная, – слепит глаза и грубо давит на них резким ржавым светом голой потолочной лампы. Джемина небрежно сажают за стол. Он с трудом вскидывает голову и надеется увидеть перед собой какое-нибудь спасение, но видит только – чьи-то руки в черных кожаных перчатках, со скрипом ножек по бетонному полу отодвигающие стоящий напротив стул. На него приземляется солдат и, не стаскивая маски, в решительности хлопает по столу обеими ладонями сразу. – Ну что, рассказывай, – вздыхает с усталостью, будто Джемин здесь не первый – сотый за день пойманный, – как зовут, откуда, как долго служишь. – Служу?.. – хрипит Джемин в ответ, старательно отводя и пряча взгляд. – Служишь родине, – чужой палец тычет в поддельную нашивку с именем на нагрудном кармане его кителя. – Ты с виду совсем зеленый. Джемин стискивает зубы и молчит, потому что у него нет никакой легенды, нет никакой истории, а если он начнет придумывать ее на ходу, то точно запутается и не сможет выкрутиться, и тогда уже ничегошеньки в мире его не спасет. Ни автомат с карманным ножом, которые у него нагло конфисковали, ни его команда в заброшенном пригородном мотеле за добрых пять, а то и десять миль отсюда, ни светлая большая идея революции, за которой Джемин увязался и пошел, потому что дома его больше не ждали. Ему до сих пор стыдно перед родителями, которые дали ему все. – Ты уснул? – нога солдата пинает джеминов стул так резко, что Джемина подбрасывает на месте. – Говорить будешь, или расстреливать и не церемониться? И в тот самый момент, когда от смертельной усталости и готовности отключиться прямо здесь и сейчас Джемин почти произносит: «Стреляй», дверь в комнату неожиданно настежь распахивается, и внутрь заходит другой солдат, отличающийся от сидящего разве что ростом и телосложением – он точно выше на голову и лучше подкачан. Впрочем, Джемин не успевает присмотреться и оценить все это, потому что, почти вырубаясь, слышит только прокуренный голос где-то над головой: – Выйди, я сам с ним поговорю, – знакомый, до дрожи и боли знакомый голос. Но Джемин не улавливает больше ни отзвука, потому что его накрывает блаженная темнота. / Он приходит в себя в маленькой тесной комнатке, какой-то темно-серой и металлической, пустой и пугающей, как коробка из железа и сплошная клетка без единого просвета и всякого выхода, что неясно даже, как люди попадают сюда; как Джемин смог попасть сюда. Дверь тонкая и растворяется в стене, маскируется в ней, становится ее частью так мастерски, что выдает ее лишь маленькая, наверняка затертая сотнями ладоней строгая ручка. Джемин лежит на твердой железной койке и непроизвольно держится рукой за онемевшее от боли бедро. Солдат, притащивший его сюда, расхаживает по комнате, сложив вместе руки и приставив пальцы к губам – не то в молитве, не то раздумывая, что ему делать дальше. Он уже без маски, но Джемин все равно с трудом различает его лицо – полутьма комнатки, кажется, наступает все настырнее с каждой секундой; или же, вполне может быть, у него просто темнеет в глазах. – Больно, – только и может выдавить из себя он, легонько сжимая пальцами бедро, и даже не знает, какую именно боль имеет в виду. Солдат резко останавливается, глядя в угол комнаты у двери, и нарочно долго не оборачивается. А когда все же делает это, – у Джемина следом за ногой необратимо немеет все его ослабленное и измученное революцией тощее тело. «весной над детской площадкой цветет одинокая вишня а летом, на том же месте, мы едим ягоды прямо с веток мне кажется, что я везде в мире лишний и все, что есть у меня, – прикосновения ваших рук…» – Джено? – Я думал, что ты уже не очнешься, – Джено в один момент подлетает к нему, садясь рядом на неудобную жесткую койку, и тяжело шумно выдыхает. – Ты потерял сознание, едва я успел привести тебя сюда. Как ты себя чувствуешь? Что произошло? Кто сделал это с тобой? Он задает слишком много вопросов сразу и явно ждет ответов на каждый, но все, что Джемин может сейчас – пристально смотреть ему прямо в глаза, будто пытаясь узнать, вспомнить, изучить до малейших шрамов на лице, натянуто молчать, дышать едва-едва и в то же время – не дышать совсем. На долю секунды Джемин даже забывает об онемевшем от боли бедре, о том, что в его кровь, наверное, уже давно попала какая-то смертельная инфекция, и что ему, скорее всего, стоит начать составлять завещание. Прежде он умирал в присутствии Ли Джено лишь ментально, поэтому сейчас ощущения – новые. – Джемин? – привлекает его внимание Джено, используя это сахарно-приторное: «Джемин-и», и обеспокоенность в его глазах мешается с пугающей жертвенностью, будто если в следующую секунду Джемин приставит ему дуло пистолета ко лбу или острие ножа к кадыку, – он даже не вздрогнет. – Это ты мне скажи, – выдыхает Джемин, опуская взгляд на чужую солдатскую форму – такую же, как у него самого, – кто сделал это с тобой? – Я пытался сказать. Разве ты не помнишь, сколько раз я приходил, чтобы сказать это? Двумя ладонями придерживаясь за койку, Джемин приподнимается, опираясь согнутой спиной и опущенными плечами на холодную неровную стену; он негромко шипит, когда бедро вновь отдается выстрелом ноющей боли, – обезболивающее необходимо было вколоть еще несколько часов назад. Но предложи Джемину все лекарства мира или же ответ на вопрос, почему Ли Джено сейчас сидит перед ним в форме солдата и смотрит так, будто готов умереть за него, – Джемин определенно выберет второе. В конце концов, он не простит самому себе, если умрет и не узнает этого. – Разумных людей вокруг больше, чем кажется, – уже с первых слов это напоминает одну из ободряющих речей, которыми так любит кормить их Донхек. – Более того, некоторые лишь притворяются зомбированными, а на самом деле помогают с тайной поставкой контрабандного оружия, одежды и продуктов, вместе с другими прорабатывают планы захватов. И среди солдат такие тоже есть, просто на них никто никогда не думает. Кем бы ни был ваш главный, он мозговитый, раз решил замаскироваться именно так. – Но меня все равно поймали, – напоминает Джемин. – Мы следили за вами, – объясняет Джено, зачем-то делая голос чуть тише. – Я и еще несколько солдат – мы прикрывали вас, пока вы шли вперед. Со Енхо нам приказал. – Со… Енхо? – Джемин растерянно хлопает ресницами. – Наш Со Енхо? – Ваш, – кивает Джено. – Это его тайный план на случай, если бы что-то пошло не так. Джемин задумывается. Можно ли считать скрытые действия Енхо предательством команды? Можно ли считать Енхо предателем теперь? «Я так и знал, что он не будет беспрекословно следовать приказам Донхека, а попытается параллельно вести собственную игру. Что же, пока у него это неплохо получается». – Почему ты согласился пойти? – недоумевает Джемин. – Это же смертельно опасно. Джено вздыхает, резко поникая. – Честно? – и в робости этой молодеет минимум на двадцать лет. – Потому что услышал в списках разыскиваемых твое имя, – он замолкает на несколько секунд, шумно сглотнув, а после как-то горько усмехается: – Да и смерти я, знаешь ли, давно не боюсь. Никогда, наверное, не боялся. – Я тоже, – не уступает Джемин, делая вид, что его предыдущей реплике он не уделил особого внимания. – У меня минимум девять жизней, помнишь? Джемин любил шутить так, когда был младше, но сейчас это уже и вовсе не кажется просто шуткой. Джено выглядит как-то иначе – смотрит, думает, хмурится, рассуждает – иначе. Джемин отказывается верить в то, что видит его перед собой, нарочно предполагает, что ему все это просто снится, или же он сделал свой последний вдох и сейчас уже на полпути к иному миру, а это все – не более чем иллюзия, красивый и безумный в своей красоте предсмертный мираж. Образ Джено перед глазами слегка двоится и размывается, словно он – призрак, что вот-вот исчезнет. Джемин пока не понимает, хочет ли он, чтобы Джено исчезал, но если сейчас он протянет руку помощи – Джемин не сможет за нее не ухватиться. «…за что мне эта призрачная мука – не видеть всех любимых лиц и только ваше, только ваше... совсем не может мне не сниться». И Джено протягивает. – Здесь не все свои, а потому сбегать придется потайными ходами и очень осторожно, – выдержав недолгую паузу, сообщает он, а после окидывает обеспокоенным взглядом всю джеминову фигуру, останавливаясь в итоге на чужой подростковой ладошке, зажимающей рану на поврежденном пулей бедре. – Самостоятельно идти можешь? Джемин знает, что ответа «едва ли» не существует, а потому он вынужден сказать: – Да. И вытерпеть неземную муку после этого. – Тогда пошли, – решительно произносит Джено и уже собирается подняться на ноги, как Джемин вдруг резко хватает его за руку, за самые кончики пальцев, и не дает сделать этого. – Постой, – тихо роняет он. Джено растерянно хмурится, а Джемин продолжает внимательно, но расслабленно разглядывать его лицо – почти не изменившееся даже за такой внушительный временной промежуток. – Хочу тебя вспомнить. Странно, но это все граничит с прежним, ребячески-драматичным: «Хочу тебя никогда не знать». … я любовью избит до суставов и косточек мне не страшно признаться, что я проиграл подбили крыло мне, как маленькой ласточке я давно позабыл, как раньше летал». / Эта книжка – хаос. Этот мир перевернут с ног на голову. В этом мире люди дарят друг другу ножи вместо цветов, когда хотят выразить любовь и заботу, потому что: «Вот, смотри, цветком ты себя не защитишь и жизнь не спасешь». В этом мире люди катаются по асфальту под пулями, когда в мирное время – читают газеты, в которых пишут только красиво и ложь, сотни раз убирают в квартирах, хоть и не зовут никого в гости, боятся слишком громких звуков и начинают засыпать уже в полдень. Единицы осознают необходимость и важность революции, и эти единицы пробуждают других, – пока неуверенно и слепо, но они шагают вперед, даже если шагать приходится в первых рядах, и Ли Донхек – один из них, только целиком сознательный и решительный. Потому что: – Знаешь, – шепчет он посреди ночи куда-то Минхену в шею, чуть ниже уха, – когда мы будем в Китае, я хочу пойти там на барахолку и купить себе сережки. Ничего, что у меня уши не проколоты, я все равно хочу сережки. А тебе я бы купил алый бархатный пиджак. Минхена забавляет то, как он, даже не будучи целиком уверенным в том, что они проснутся завтрашним утром, продолжает так беспечно рассуждать о будущем. Будущее, чтобы в нем жить, необходимо сначала обеспечить. – Почему алый? – тем не менее, он решает подыграть. – Мне кажется, тебе идет все алое, – хмыкает Донхек. – Только не то, что кровь. Кровь = смерть. «Тебе, хен, совсем не идет смерть». Он продолжает рассказывать что-то о том, как в Китае они будут жить иначе, дышать другим воздухом, творить разную ересь (неужели еще большую ересь, чем здесь?), есть китайскую лапшу, ходить по бетонно-песочным улицам в соломенных тапках и шляпах, красить волосы и постоянно целовать друг друга (при всех – в виски и предплечья, наедине – в губы и кадыки). Донхек купит себе сережки, ожерелье, много новых помад (от ярко-персиковой до темно-бордовой), платья и юбки для сестры, атласные рубашки для себя и, конечно, алый бархатный пиджак для Минхена. Донхек купит себе все. Он купит себе жизнь. Когда Минхен задумывается об этом, ему забавно. В конце концов… В конце концов, мечтать невозможно запретить, правда? Даже если они собьются с пути, и все это окажется миражом, пока они мечтают – они живут. Минхен живет призрачной надеждой на то, что он сможет как можно дольше мелкой пыльцой вдыхать солнце с донхековой розовой макушки. Что вот сегодня он уснет разбитым и одиноким, а завтра проснется – святым. Поэтому эта книжка – хаос. Этот мир перевернут с ног на голову, в нем нет логики, нет смысла, нет цели. Есть – дети, что играют окружающим миром, будто пластмассовыми игрушками в песочнице. И один ребенок, начитавшийся умных книг, – тот, что поведет их исследовать земной шар. А потом, быть может, через миллиарды световых лет, они доберутся до космоса. Главное – не прекращать мечтать. / Она поджидает Минхена – вся в черном, будто собралась провожать кого-то в последний путь, – под стеной мотеля, где они все обычно встречаются, дабы покурить. Минхен, безоружный и в распахнутом кителе, опирается на эту самую стену одним плечом и внимательно смотрит Сыльги, которая вдруг захотела с ним поговорить, в глаза. – Как твое самочувствие? – шаблонно спрашивает она. – Давай сразу к делу, – вздыхает Минхен. – Но мне интересно, – хмыкает Сыльги, нервно выламывая костяшки пальцев. Солнечные кристаллы мерцают в ее волосах, почти как в донхековых. Сейчас в ней даже почти нет фальши. Минхена это удивляет, как и тот факт, что уже который день в этом мотеле он может спокойно спать. Будто… будто кто-то тайно прикрывает их со спины. – Ты тоже думаешь, – вновь спускает его на Землю Сыльги, – что все это не просто так? Если честно, теперь, когда Донхек должен уйти, я начинаю бояться за нас. – А я начинаю бояться за него, – недолго думая, отбрасывает Минхен. Сыльги накапливает во взгляде нежность с примесью сожаления, будто, если бы она сейчас могла, то непременно вернула бы Минхену обратно все те секунды, что им довелось провести вместе, – вложила бы прямо в его призывно раскрытые ладони, как некогда Донхек вкладывал конфеты, и позволила бы потратить это драгоценное время как-то иначе; однако Минхен ни капли не жалеет, что провел его именно так. – Я знаю, что ты в него влюблен, – Сыльги картинно улыбается, но, когда Минхен уже успевает вздрогнуть от необоснованного страха, добавляет: – Я имею в виду, в него ведь все влюблены, разве нет? Минхен негромко смеется. Ему хотелось бы, чтобы нет. – А я, может, влюблена в тебя, – и пристальный взгляд ее глаз дает понять, что она не лукавит. Ровно в той же мере, сколько Минхен недоумевает: «За что?», ему хочется сказать: «Мне жаль». – Но… почему? – растерянно переспрашивает он. Сыльги хмыкает и пожимает плечами. – А у этого должна быть причина? – уточняет она и следом вздыхает. – Слушай, я бы сказала тебе это все раньше, если бы могла, но мне казалось, что ты понимал все и сам. По тому, как я смотрела на тебя, по тому, как всегда пыталась ненавязчиво коснуться, а потом уже наплевала на все и просто обнимала тебя всякий раз, как мне хотелось. Я пылала этим, я сгорала, словно в адском пламени, а ты был неприступен и холоден, как зима в моем родном городе. Пытаясь переварить все услышанное, Минхен способен выдать только: – Зачем ты говоришь мне об этом сейчас? – Просто, я подумала, – Сыльги переводит дыхание и смотрит ему в глаза серьезно, – если вдруг я не выживу, или ты не выживешь, то я… я не хочу, чтобы эти слова остались непроизнесенными. Ладно? Это «ладно» звучит будто просто для галочки, драматично, как в пьесе, но Минхен в ответном жесте все равно кивает головой – «Ладно», – и в следующую секунду Сыльги подается вперед и, приподнявшись на носочках, неумело и неуверенно мажет сухими, неиспачканными помадой губами по его щеке, как сделала это однажды в полупустой аудитории учебного корпуса, когда они вдвоем еще были студентами. – Прости, – напоследок бросает она и прячется за углом прежде, чем Минхен успевает ее поймать. Ловит он ее уже позже, да и одним только взглядом – в компании других девчонок, они точат ножи и, почти не глядя друг на друга, о чем-то переговариваются; смеются, вытирают лица тыльными сторонами ладоней и заправляют за уши выбившиеся пряди длинных волос. Военные кители и штаны им велики, так что приходится постоянно подкатывать рукава до локтей и штанины до косточек. Минхен не может не думать о том, как очаровательно выглядят эти девушки, которые еще несколько месяцев назад носили одинаковые серые юбки и белые блузки, а волосы собирали в высокие строгие хвосты. Сейчас они – революция. Наравне с остальными, с опытными солдатами и совсем зелеными новичками, с Ренджуном, Джемином, Донхеком, Тэеном, Доненом, Енхо… показательно затачивая свои ножи и охраняя стоящие за спинами автоматы, они будто предупреждают, что связываться с ними не стоит, если только ты не собираешься проявить поддержку и любовь. Минхену нравится, как улыбается малышка Йерим, когда переворачивает острие другой стороной и принимается натачивать его усерднее. Он до сих пор помнит их первую встречу: разноцветные блики в темноте забитой людьми комнаты, размашистые жесты чужой руки и пятна сладкой персиковой помады на минхеновых губах после, а еще: «Твой друг какой-то черно-белый, я разукрасила!» – так ведь она говорила? И еще обаятельно смеялась потом. Минхен хочет подойти к ним и заговорить, но боится их, как огня. Особенно – Сыльги, что после их дневного разговора его по-детски старательно избегает. Он переключает свое внимание на Донхека, который попросил не беспокоить его какое-то время и дать собраться в дорогу. Минхен – нехотя, но – согласился, даже ни на секунду не выразив вслух свои беспорядочные тревожные мысли о том, что эта дорога может стать последней. – Прежде чем ты намертво приклеишься ко мне, – предупредил Донхек, – я решил, что пойду один. Я не позволю себе рисковать и чужой жизнью тоже. И сейчас Минхен думает: а что, если это он сам хочет рискнуть своей? – Все готово, – негромко оповещает его голос незаметно подошедшего Донхека. Минхен оборачивается – и видит перед собой мальчишку, того самого беззаботного мальчишку, забот у которого на самом деле гораздо больше, нежели у целого мира, тень успокаивающей улыбки на его лице и его едва подрагивающие длинные ресницы. – Чтобы я мог идти, я имею в виду. И несколькими минутами позже, втащив Минхена обратно в их комнату, он диктует наставления: – Пообещай мне, что, когда они пойдут, ты пойдешь со всеми. Минхен ненавидит себя, но ему приходится лгать. – Обещаю. – Обещай, что напишешь письмо, когда доберешься до Китая, и отправишь его ко мне домой. «Мне не придется писать тебе письмо, если ты будешь рядом». – Обещаю. – И еще одно, – судя по шумному вздоху, следующие слова ему даются несколько сложнее, чем предыдущие. – Не спасай ничью шкуру. Если выбор стоит между тобой и кем-то еще, выбирай себя. Помогай себе. Это эгоистично, но я хочу видеть именно тебя. Он доверительно смотрит в глаза снизу вверх, но здесь Минхен – как бы сильно ни хотел – уже солгать не может. – Как так? – медленно сглотнув, охрипшим невесть отчего голосом переспрашивает он. – Ты же знаешь, что я спасу всех, кто будет в этом нуждаться, но себя – в последнюю очередь. Мою натуру не изменить. Следующей своей репликой Донхек будто сдается и даже делает шаг назад, давая Минхену, до этого настырностью вжатого в закрытую дверь, немного личного пространства. – Я надеялся, что все, через что мы прошли, нечто поменяло в тебе, – объясняет Донхек, в один миг как-то поникнув. – Но, конечно, я должен был предусмотреть, что все останется на своих местах, это ведь ты. Ли мистер стабильность Минхен. – Не смешно, – бормочет Минхен, сгрызая с губ тонкую подсохшую корочку. – Еще как, – фыркает в ответ Донхек и после переводит дыхание. – Пойдешь за мной – я, клянусь, расстреляю тебя своими руками, понятно? – Понятно, – хмыкает Минхен, и это звучит все равно что: «Стреляй». За маской беззаботности и саркастичности он тщетно пытается скрыть то, как сильно на самом деле его тревожит мысль о том, что, возможно, сейчас он видит Ли Донхека в последний раз. Больше не обнимет его крепко и тепло, не поцелует в висок или щеку, не поцелует в губы под нагревшимся от их тел одеялом, не покрасит ему волосы, не примет вместе с ним душ, не поест конфет, не нарисует на карте план очередного захвата… все эти пункты настолько укоренились в минхеновой жизни, что он уже не представляет собственное существование без них. Без Ли, чертового революционера, Донхека. – Хорошо, – тем временем решительно кивает тот и напоследок крадет у Минхена долгий, глубокий, растянутый, будто лакричная палочка, поцелуй. Целует сам – чуть приподнявшись на носочки, подавшись вперед и ухватившись холодными ладонями за шею. И когда он уже собирается идти, с набитым рюкзаком и тяжелым автоматом за спиной навстречу рыжему закату, из медленно заполняющих воздух сумерек вдруг выплывают две фигуры – поначалу размытые, но с каждым шагом обретающие все более четкие линии и очертания. Донхек замирает, будто статуя, и одним движением руки роняет все свои пожитки на землю. Ренджун выбирается из комнаты, чтобы попросить у кого-нибудь воды, но забывает об измучившей его жажде, как только видит приближающегося к мотелю, хромающего и ковыляющего, Джемина, а вместе с ним – еще одного человека, человека, которого, как казалось, из этой книжки давно уже вырезали и стерли, но вот он снова здесь, такой же внешне пугающий, как и прежде, как и всегда. Человек, который дал На Джемину возможность прожить вторую жизнь из его девяти или сотни возможных. Ли Джено.