retro future

np: the beatles - revolution the beatles - yellow submarine

Настоящий революционер вершит революцию всю свою жизнь – не на определенном отрезке времени, а с рождения и до смерти. Пока ты дышишь – ты борешься; и не важно, сколько всего тебе необходимо отдать за это. Даже если все, что у тебя есть.

«10 апреля 1954 г. Сегодня я пошел в школу. На одном из уроков пришлось рассказывать о семье. Я не очень это люблю, но мне нужна была хорошая оценка. Моего папу расстреляли через какое-то время после войны, а мама, узнав об этом, сошла с ума и повесилась. Это случилось не так давно, поэтому мои воспоминания еще свежие. Когда я рассказал об этом в классе, все долго молчали и смотрели на меня странно. Я чувствовал себя неловко и даже испугался, но потом учитель сказал, что я могу сесть. Позже я видел, как на моего учителя кричал директор, но я не разобрал, за что. Мне не тяжело упоминать о семье, если только это не просят делать слишком часто. Мне пора обедать, нуна сварила рыбный суп. Напишу тебе позже». «21 апреля 1954 г. Сегодня нас водили на экскурсию в университет. Я так и не понял, зачем, но я познакомился там кое с кем. Его зовут Минхен, он студент и учится на инженера. Он показывал нам кафедру и что-то рассказывал, но я особо не слушал, потому что думал о том, какой он красивый, и что я очень сильно хотел бы дружить с ним. Не только из-за того что он взрослый. А потом я потерялся. И он меня нашел. Спросил, все ли в порядке, провел к моим одноклассникам и немного постоял рядом, а потом собрался уходить, но я схватил его за рукав. Он посмотрел на меня большими внимательными глазами. Он был похож на эльфа. Я сказал, что хотел бы дружить с ним. Не только из-за того, что он взрослый. И он рассмеялся. И я рассмеялся тоже. И он сказал что-то вроде: «Так и быть, будем друзьями», и я почувствовал себя самым счастливым на свете. Наверное, теперь я буду писать реже, потому что у меня появилось много важных дел». «1 мая 1954 г. Мы с Минхен-хеном вместе шли домой. Я узнал, что он живет недалеко от меня. Мне было очень интересно узнать о нем как можно больше, поэтому я не мог прекратить спрашивать. Он сказал, что у него много планов на будущее, и что он хочет достичь многого в сфере науки и исследований. Тогда я спросил, не собирается ли он уехать куда-нибудь после университета, и он смотрел на меня очень долго, но ничего не ответил. Я решил, что о таком спрашивать нельзя. Я извинился. Больше мы не разговаривали». Донхек хаотично перелистывает тетрадь на несколько десятков страниц вперед, пока впервые не напарывается, словно на острие, на еще одно знакомое имя. На нужное имя. Енхо. «10 марта 1955 г. Сегодня Минхен-хен рассказал мне секрет. Он сказал, что у его друга, Енхо, есть телевизор. Я не знал, что такое телевизор, пока хен не повел меня в чужой дом и не показал. Там были заколочены досками окна, а двери закрывались на несколько замков. Телевизор – это такая громадная коробка из дерева и стекла, и через него можно смотреть на людей. Правда, они на тебя не смотрят и с тобой не разговаривают. Я не понял, почему, и спросил у Енхо-хена, но он только рассмеялся в ответ. Потом он попросил меня, чтобы я никому не рассказывал о том, что видел телевизор, иначе его могут убить. Я не хочу, чтобы хена убивали. Я согласно кивнул, и тогда стоящий рядом Минхен потрепал меня по волосам и сказал, что я молодец. Я люблю, когда он меня хвалит». «17 марта 1955 г. Минхен-хен и Енхо-хен постоянно что-то пишут. Они сидят над большими тетрадками, и Минхен в основном рисует какие-то чертежи, а Енхо записывает очень много слов и цифр. Еще они рисуют карты и что-то отмечают в них красным, а когда я спрашиваю, что они делают, они смеются, снова треплют меня по волосам и говорят, что я узнаю, когда придет время. Я жду». «20 марта 1955 г. Сегодня я спросил у нуны, знает ли она, что такое телевизор. Она как-то странно на меня посмотрела, а потом кивнула, чтобы я не отвлекался и ел свою кашу. Я не люблю молочную кашу. Она противная и с комочками. Вчера Енхо-хен дал мне конфеты, и конфеты мне понравились гораздо больше, чем каша. Я бы всю жизнь ел только конфеты. Но хен сказал, что это волшебные конфеты, они запрещены и купить их можно только в подпольных магазинах. Я не понял, что значит подпольные магазины, но кивнул, чтобы не разозлить Енхо. Минхен тоже ел конфеты, шоколадные и фруктовые. Мы ели их все вместе, закрывшись в спальне Енхо-хена, а фантики прятали в его тайник – под одну из паркетных досок под кроватью. Хен сказал, что то, что мы делаем, запрещено, и поэтому мне нравилось делать это еще больше. А сейчас мне пора спать, потому что завтра в школу». «2 апреля 1955 г. В школе учили наизусть гимн. Сказали, что в нашем возрасте уже пора его знать, а если кто не будет знать – того накажут. Я испугался и выучил очень хорошо. Мне поставили «отлично». Позже я спросил у Минхена, знает ли он этот гимн, и он покачал головой. Я напомнил, что его могут наказать, если он не будет его знать. Тогда он засмеялся. Я спросил, почему он смеется, и он ответил, что наказать его могут за очень многое, но за гимн – в последнюю очередь. Больше я об этом не напоминал». «4 апреля 1955 г. Сегодня видел труп женщины на улице. Она была уже не очень молодая, но красивая. Она лежала у дороги с широко открытыми глазами и прижимала к себе какой-то плакат. Я подошел ближе и попытался прочитать, что на нем было написано. Я успел разобрать только слово «революция», но я не знаю, что оно значит. Потом меня отогнали солдаты, и подбежала нуна. Она схватила меня за руку и сильно ругалась. Я видел, что она плакала, но не стал спрашивать почему. Труп накрыли какой-то грязной тряпкой и унесли». «6 апреля 1955 г. Сегодня Минхен-хен помогал мне с домашним заданием. Нужно было написать сочинение о нашей славной партии. Пока хен проверял мой черновик, я решился спросить у него, что такое революция. Он посмотрел на меня испуганно и спросил, откуда я знаю это слово. Я объяснил, что видел его на плакате в руках у мертвой женщины позавчера. Минхен ответил, что это плохое слово, и я не должен его использовать. Тогда я спросил, ругательство ли это, и он сказал, что это хуже. Потом он добавил, что я должен забыть это слово, если не хочу оказаться на месте той женщины. Я кивнул и снова сел за сочинение». / 1952 год Енхо как раз заканчивает чистить зубы и бриться, когда в прихожей раздается звонок – крайне непривычный для такого времени суток, потому что к нему никто не приходит настолько рано. Он уж было подумал, что это солдаты пожаловали по его душу, но быстро успокоил себя и решил, что он не сделал ничего противозаконного. Еще не сделал. Маленьким тряпичным полотенцем он вытирает остатки мыла с лица, умывается ледяной водой, чтобы так сильно не жгло кожу, туже затягивает пояс на домашнем халате и направляется в прихожую – открывать незваному гостю. У порога перед ним оказывается мальчишка лет, быть может, двенадцати, низкорослый и темноволосый, он смотрит снизу вверх немного потерянно и загнанно, как будто переживает, что позвонил не туда. – Ты ошибся квартирой? – уточняет Енхо. Мальчик отрицательно качает головой. – Как тебя зовут? – Донхек, – спокойно сообщает мальчишка. – И я пришел к вам. У меня есть разговор. / – Не представляю, чем я могу быть полезен школьнику, но, должен признаться, ты меня заинтриговал, – хмыкает Енхо, гостеприимно отодвигая для Донхека стул на кухне. Сам он садится напротив и, сложив руки перед собой на столе, призывно кивает. – Я тебя слушаю. Неловко ерзая на месте и пряча ладошки между коленок, Донхек никак не решается начать. – Это правда, что ты с еще несколькими людьми планируешь захват границы? – выпаливает в итоге он, сразу и прямо, и это заставляет Енхо потерять дар речи. – Откуда... – чувствуя, как все тело немеет и прекращает слушаться, мямлит он, – откуда ты знаешь? – Это не важно, – уклоняется мальчишка. Он серьезно смотрит прямо в глаза, и настойчивость его взгляда даже немного пугает. – Я хочу пойти с вами. И он не договаривает: «И я пойду с вами», потому что они оба знают – тот, кто узнает общую тайну, становится еще одним ее хранителем; или умирает. Но Енхо совсем не выгодно избавляться от добровольцев сейчас, когда он отчаянно ищет новых людей. Собравшись с мыслями, он говорит: – План все еще в процессе разработки, в идеале день икс – через два с половиной года, но чем больше будет людей, тем быстрее может пройти подготовка, – он практически беспрерывно жестикулирует и кончиками пальцев вырисовывает невидимые схемы на цветастой клеенке на столе. – В наших интересах привлечь всех, кого можем, но при этом оставаться инкогнито. Можешь начинать подготовку с сегодняшнего дня. Ближний бой, бег, дыхание, холодное оружие, маскировка... стрелять умеешь? Донхек отрицательно качает головой. – Ничего, – тяжело вздыхает Енхо, слегка неприветливо, будто все еще не одобряя эту идею, глядя на него исподлобья, – научу. / И они начинают готовиться к назначенному дню. Донхек приводит еще несколько девчонок, которых находит в своей школе среди старших классов, они здорово дерутся, а у одной из них даже есть черный пояс по тхэквондо. Они забавные и полные энтузиазма, а одна из них еще и откровенно флиртует с Енхо, что немного заставляет Донхека беситься. Дело в том, что ему самому нравится Енхо. Нравятся его сильные голые руки, когда он в очередной раз объясняет им что-то, склоняясь над огромной картой блокпостов и упираясь ладонями в стол. Может, это переходный возраст, но Донхек смотрит на него и не может оторвать взгляда. Ему интересно, как все будет, если он начнет ломать историю с этого самого момента, и за два года до встречи с Минхеном поцелует его несостоявшегося лучшего друга. Это всего один поцелуй, который ничего не значит. Так Донхек думает. Енхо долго работает, вырисовывая чертежи оружия, которое ему нужно будет собрать из деталей, когда Донхек забирается на кровать и осторожно обнимает его сзади, окольцовывая руками и укладывая голову на плечо. – Что делаешь? – спрашивает шепотом. – Изобретаю то, из чего мы будем стрелять, – усмехается Енхо. Он нервно вертит в пальцах дрожащий огрызок карандаша. Донхек решается – одну руку закидывает на его свободное плечо и эфемерным прикосновением ладони поворачивает его лицо к себе – так, чтобы они столкнулись взглядами в упор, и у Енхо сердце пропустило удар. Он нервно сглатывает. – Что ты- Но Донхек уже жмется к его губам влажным поцелуем, абсолютно похабным, он видел такие только в порно, и ему даже немного жаль, что в этом времени хорошего порно еще не существует, а только лишь криво нарисованные картинки в черно-белых журналах, но когда Енхо ему отвечает, это еще лучше, чем в любой фантазии. Он отбрасывает в сторону свои чертежи и просто опрокидывает Донхека лопатками на кровать и продолжает целовать, целовать, целовать, безумно, будто изголодавшийся, напрочь забывая даже о том, какая между ними огромная пропасть из возраста и принципов. Донхек хочет попросить его не останавливаться, но останавливает сам, легонько упираясь коленом в пах. Енхо отстраняется и смотрит ему прямо в глаза долго и нервно, как будто сам себя мысленно проклинает за то, что только что сделал. Что дал себе волю. – Все хорошо, – одними губами проговаривает Донхек, чтобы успокоить его. «Все хорошо, я сам этого захотел». «Здесь это началось – здесь и закончится». / Не заканчивается. Енхо обнимает его со спины, когда учит стрелять в безлюдном лесу недалеко от города, и шепчет указания прямо на ухо. – Не сбивайся с прицела, – выдохом – ниже, куда-то на шею. Донхек чувствует, как он отвлекается, как сам же и сбивается с прицела, как смотрит на него, когда Донхек в сосредоточенности дует губы. – Задержи дыхание, как следует нацелься… и стреляй. Донхек знает, что Енхо хочет поцеловать его еще раз. Он мечтает об этом, грезит этим, наверное, он мастурбирует, представляя это, ночью в своей кровати. Но Донхек уже не может ему этого дать. Ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо еще в ближайшем обозримом будущем. Потому что все его последующие поцелуи заранее припасены для другого человека. / Самый первый захват границы в своей жизни Донхек помнит из рук вон плохо. Все вокруг взрывается и горит, жутко шумит, кто-то кричит и плачет, кто-то – почти безостановочно стреляет. Он тоже стреляет. Сначала даже пытается определять мишени и не сбиваться с прицела, как учил его Енхо, но потом уже срывается и просто выпускает пули по всему подряд, по чему видит. Все его нутро кричит, и ему нужно выговориться. После провальной попытки лишь половине из них удается сбежать. Кого-то расстреливают прямо на месте, кого-то забирают на допросы и в тюрьмы. Лица Донхека и Енхо висят в городском розыске несколько недель. Енхо, чтобы спасти свою шкуру, добровольно уходит в солдаты. Через несколько недель после этого – докладывает в главную воинскую часть, что разыскиваемого «предельно опасного преступника» Ли Донхека – «нашел и обезвредил». Им приходится оборвать все связи и прекратить любые встречи, потому что это крайне опасно, и Енхо полностью погружается в службу, а Донхек понимает, что от идеи революции, которую ему в прошлом варианте жизни так активно пропагандировал Минхен, он не сможет отказаться уже никогда. Поэтому первое, что он делает после своего «удивительного» воскрешения, – несколько недель осветляет волосы и перекрашивается в ярко-розовый цвет краской, которую взял с собой из настоящего вместе с базовым оружием, сладостями и некоторыми из чертежей Минхена. Правда, после этого на улице приходится носить жутко неудобную и жаркую шапку, а дома вечно споласкивать волосы под холодной проточной водой; но, как бы то ни было, оно того стоит. Стоит всего, что он собирается натворить. / 1954 год Следующий этап революции начинается на скамейке перед детской площадкой, когда Донхек видит Минхена впервые. То есть, впервые в этой реальности. Он подходит к нему, сосредоточенно читающему свою книгу в тени низко опущенной вишни в их тесном дворе, убеждает самого себя, что не знаком с ним, что забыл его, но все чужие юношеские черты безостановочно врезаются в память, причиняя почти физическую боль. И правда: это так больно, это так странно – видеть перед собой человека, который после станет твоей самой большой любовью, но не иметь возможности даже коснуться его руки, потому что еще слишком рано, потому что сейчас это будет неправильно. – Хочешь дружить со мной? – странно, что этот вопрос задает не Донхек. Донхек теряется, хоть и в его голове вырисовывается более чем четкий ответ: да, я хочу дружить с тобой, я хочу больше чем дружить с тобой, я хочу стать любовью всей твоей жизни, единственной целью просыпаться по утрам, музой и вдохновением, я хочу быть для тебя гибелью и спасением, я хочу быть твоим всем. Минхен-подросток безгранично красив, и его красоту не сможет передать ни один, даже самый искусный, портретист. Донхек смотрит на чужой протянутый мизинец прямо перед собой, и у него все внутри горит от того, как сильно ему хочется коснуться чужой руки сию же секунду. Но он знает, что нужно сдержать себя, нужно перетерпеть. Он недоверчиво косится на чужое лицо. – Тебе же лет девятнадцать, – он не помнит точно, сколько. – Семнадцать, – осторожно поправляет Минхен, и Донхек не сдерживает смущенной улыбки. Он тянет вперед ладонь и доверчиво сплетает их пальцы, как две тонкие красные нити. И в устройстве вселенной все резко становится правильно, ладно, словно наконец стала на место одна крайне важная и недостающая частица. – Вот и славно. / Донхек боится, что отпугнет его, и так и случается. Минхен находит себе Сыльги, эту красавицу Сыльги с экономического факультета, и они начинают постоянно гулять вдвоем, держась за руки. Донхек видит их вместе однажды, и его накрывает паника. Если он потеряет своего единственного друга сейчас, когда едва успел его обрести, весь его план (и соответственно – вся его жизнь) переломается надвое. Ему уже нельзя в настоящее. Он слишком много всего поменял там местами. Поэтому он решает использовать главный козырь – свои неоновые волосы. – Это… что? – чужие пальцы плавно проскальзывают под плотную ткань шапки, осторожно зарываются в пряди, и Донхек даже прикрывает глаза от вожделения. Минхен еще не его любовник, не его молодой человек, не вторая половинка, не родственная душа, не семья, но. Донхек всегда знал, что отдаст многое, чтобы ощутить его первые прикосновения на себе еще хотя бы единожды. И он отдает. Все. – Это ты сам сделал? Откуда ты? Кто ты такой? – Я человек, – Донхек не сдерживает непринужденной улыбки, – точнее говоря, ребенок. Да, я сам сделал, потому что захотел. – А можно еще посмотреть? – Минхен не знает, какую великую историю он начинает этими словами прямо сейчас. Но Донхек лишь покорно кивает. – Можно, – его маленькая рыбка попадается на крючок. – Только не здесь. / Минхен дарит Донхеку соломенную шляпу, а Донхек ему – конфеты из будущего. Они вместе открывают какой-то удивительный новый мир, в который Донхек очень сильно хочет вернуться, только на несколько десятилетий раньше и не в одиночестве. Не в одиночестве, а рядом с Минхеном. Ощутимым, имеющим плоть и кровь, живым. Не уничтоженным государством, для которого он хочет быть всем. / «6 января 1993 г. Сегодня Минхен впервые показал мне проект, над которым не прекращал работу даже во время праздников. Несколько лет назад хен построил собственную лабораторию в подвальном помещении нашего дома. Накануне нового года он как раз получил свою новую награду за научные достижения, и ему было позволено немного расслабиться и отдохнуть, но он как всегда не воспользовался этим шансом. Это так в его стиле. Он постоянно с головой зарывается в свои схемы и чертежи, иногда я даже не могу докричаться до него, чтобы он отложил работу и пришел поужинать. Я не злюсь на него, к тому же, сегодня я увидел его новое изобретение, и оно показалось мне немного странным, но Минхен так ярко улыбался, демонстрируя его, что я не мог не улыбнуться тоже. По правде говоря, снаружи это была обыкновенная душевая кабинка, но внутри находилось множество различных пультов и кнопок, и их предназначения я не знал. Минхен сказал, что обязательно объяснит мне со дня на день, когда избавит свою чудотворную машину от погрешностей и максимально приблизит результат к совершенству. Я видел нечто безумное в его глазах, когда он рассказывал о том, что его новое изобретение поможет ему целиком завладеть миром, но его гордость собой была так велика, что я просто обнял его и уложил его седую голову себе на плечо. Я сказал ему: «Мы через столько всего прошли вместе». Я спросил у него: «Разве нам еще осталось, чего бояться?» Он хрипло рассмеялся и прошептал в ответ: «Абсолютно нечего». Но через несколько секунд шепотом добавил: «Только говори тише». Говори тише, Донхек. В этой стране даже стены слышат все». /

«Я всегда хотел умереть в августе. Духота медленно идет на спад, но небо еще чистое-чистое, как в июле, и воздух пахнет свежим медом и спелыми грушами. И земля в августе уже не горячая, но целиком прогретая солнцем».

Август. Вдали, у горизонта, куда Минхен смотрит заспанным взглядом, поднимается пыль и песок от разжаренной солнцем земли. Он прекращает считать дни, часы, минуты, секунды. Донхек не возвращается, и без него все кажется неважным, даже революция постепенно теряет свой смысл и предназначение, и Минхену не хочется уже ничего, кроме как прострелить себе лоб последней оставшейся в револьвере пулей, но он продолжает смиренно ждать, как пообещал самому себе однажды; и он ждет, и ждет, и ждет, и ждет… пока однажды не видит на выжженном солнцем и огнем горизонте человеческий силуэт. Минхен продирает глаза и зовет Ренджуна, который задремал головой на джеминовых бедрах, – они вместе берут оружие и выходят на разведку. На город как раз опускаются сумерки, Ренджун сонно зевает, крепче сжимая в руках автомат, а Минхен свой – безвольно роняет на неровную землю под ногами, как только различает больше, чем просто расплывчатую фигуру, стремительно приближающуюся к ним. Это Донхек. И он жив. – Я так долго тебя ждал, я думал, что ты уже не вернешься, я… – только и успевает слабо промямлить Минхен, как получает звонкую пощечину. – Идиот, – выплевывает ему в лицо Донхек и тут же набрасывается, крепко окольцовывая обеими руками и со всей силы прижимая к себе. Минхен чувствует, как у него трещат все косточки после того, как долго он просто отлеживался в мотельной комнате. Донхек отстраняется, хватая ладонями его лицо, царапая пальцы об отросшую щетину, и пристально смотрит в глаза. Он плачет. – Идиот, я же попросил тебя идти, почему ты не послушал меня? – А ты, – задыхаясь, перебивает его Минхен и кладет свои замерзшие руки поверх его, – ты разве пошел бы один? Донхек даже не думает. – Ни за что, – шепчет он, отрицательно качая головой. Он тяжело вздыхает, осматривает Минхена всего, с ног до головы, а после обеспокоенно спрашивает: – Сколько времени прошло? – Почему ты спрашиваешь так, как будто побывал на другой планете? – теряется Минхен. Донхек переводит дыхание и не глядя находит его свободную руку, переплетая их пальцы. – Мне нужно тебе кое-что рассказать. / Ренджун говорит, что рад возвращению Донхека, что надеется, что теперь все будет иначе, и они спасутся, но ничего не спрашивает, хотя вопросов должно было появиться много, и так Донхек осознает его абсолютное бессилие перед предстоящим продолжением борьбы. Он чувствует свою вину, потому что Джемин ранен, и если бы донхеков план был усовершенствован, если бы он достал больше оружия, если бы они тренировались усерднее, если бы взяли больше людей, если бы… – Донхек, – Минхен обеспокоенно машет ладонью перед его лицом. – Ты как будто из самого ада вышел. Бегая растерянным взглядом по тусклым стенам закрытого изнутри мотельного номера, Донхек не глядя находит чужую ладонь и за руку подводит Минхена к кровати; кивает на нее, и Минхен безмолвно слушается, присаживаясь. Донхек останавливается рядом и принимается молча выворачивать карманы кителя на постель, – дождем высыпаются конфеты в разноцветных обертках, самые разные – от леденцов до шоколадных батончиков, – а еще фруктовые жвачки, желе и много-много лакрицы. Донхек делает все, как робот, доведенными до автоматизма движениями, и когда он заканчивает, Минхен переводит с него на конфеты потерянный взгляд. – Возьми одну, – тихо просит Донхек. – Что ты- – Возьми, – настаивает Донхек, и Минхен слушается, вслепую нащупывая небольшой шоколадный батончик в темно-синей обертке. – Помнишь, как с них все началось? «Ничего не спрашивай – просто закрой глаза и постарайся распробовать вкус». «Что это? Апельсин?» «Это называется – манго». «А это что?» «Леденцы со вкусом кока-колы. Правда, здорово?» – Я не понимаю, что ты хочешь сказать, – хмурится Минхен, вертя одинокую конфету в руке. – Я лгал тебе, – одним выдохом произносит Донхек и наконец переводит на него внимательный взгляд. – Лгал все это время. На самом деле все, что у нас сейчас есть, все, благодаря чему мы так далеко зашли… всего этого не существует, – он медлит несколько секунд, стараясь унять дрожь в голосе. – Я принес это из другого времени. – Из какого времени? – недоумевает Минхен. – О чем ты говоришь? – Из будущего, – Донхек расстегивает свой китель и достает из внутреннего кармана небольшую толстую тетрадь, бросая ее на кровать рядом с Минхеном. – Можешь прочесть. Минхен слушается и боязливо открывает тетрадь на случайной странице, тут же всматриваясь в размашисто выведенные темными чернилами строчки. – Одиннадцатое января… тысяча девятьсот девяносто третьего, – он поднимает на Донхека растерянный взгляд. – Что это значит? – Одиннадцатое января тысяча девятьсот девяносто третьего года – это день, – Донхек замолкает на мгновение, переводя дыхание; стараясь унять дрожь в колотящемся сердце, – когда ты был убит солдатами, Минхен. – Но… – Минхен продолжает скользить потерянным взглядом от пожелтевших страниц тетради к его лицу. – За что? – Там все написано, – тяжело сглотнув, Донхек кивает на тетрадь. – Читай. / «11 января 1993 г. Сегодня приходили солдаты. Они спрашивали, могут ли увидеть Ли Минхена. Я испугался и спросил, зачем. Я забыл, что у солдат никогда нельзя спрашивать, зачем. Они переглянулись, рассмеялись и оттолкнули меня, заходя в квартиру. Они тут же стали переворачивать всю мебель, открывать тумбочки и шкафы, выбрасывать на пол чистую одежду и топтаться по ней грязными подошвами. Они вели себя, как варвары, но я ничего не мог сказать, потому что рисковал получить пулю промеж глаз. Я знал, что они искали нечто особенное. Они искали что-то, что было бы достаточным поводом, чтобы уволочь Минхена за решетку или даже убить. Они уже приходили так однажды несколько лет назад, но не смогли достать необходимое количество доказательств. Не найдя ничего, солдаты уже собирались уходить, но тут дверь в прихожей открылась, и Минхен громко оповестил меня о том, что вернулся с городской ярмарки. Я зажмурился от страха, когда солдаты вышли к нему навстречу и уведомили, что им было приказано доставить его в участок. Минхен растерялся и спросил, зачем. Он не знал, что у солдат никогда нельзя спрашивать, зачем. Они просто надели на него наручники и поволокли за собой, словно мешок с мусором. Я бежал за ними по лестнице так быстро, как мог, но испорченные многолетним курением легкие знатно меня подводили. Уже в подъезде один из солдат предупреждающе наставил на меня пистолет, и мне пришлось остановиться. Он сказал, что не случится ничего плохого. Он заверил меня, что они только поговорят и к завтрашнему утру привезут Минхена обратно домой. У меня не было выбора, так что я только испуганно кивнул в ответ. Когда мы вышли на улицу, я даже не почувствовал режущего январского холода, который пробирался мне под тонкую выпущенную рубашку. Всем, что успел сказать мне хен напоследок, прежде чем его засунули в машину, было: «Прости». Я не понял, за что он извинялся, и все, что я мог сделать – преданно посмотреть ему в глаза. Машина уже отъезжала, и только в этот момент я понял, что даже не успел его обнять». / – Утром двенадцатого января тебя уже не было в живых, – оповещает Донхек, когда Минхен, юный и еще живой Минхен, перелистывает страницу в надежде прочесть следующую запись, которой там не оказывается. – И нам даже не дали попрощаться. Продолжая сверлить взглядом чистые листы, Минхен только и может спросить: – Что… что они сделали со мной? Донхек обессиленно падает на колени у его ног и поднимает голову, пытаясь заглянуть ему в глаза. – То же, что и со всеми, кто идет против их воли, – Донхеку говорить об этом – больно, но он должен, потому что молчание обрекает его на вечное одиночество. – Я видел, каким стал мир без тебя. После тебя, – его голос дрожит. – Это бесцветный, мрачный, мертвый мир. Как будто ты впитал в себя все краски. Минхен, сидящий на кровати, – руки устало опущены, взгляд полон вселенской скорби, – пытается сфокусироваться на чужом лице, но сам себя ловит на том, как покрывается трещинами от времени, словно иссушенный остров. Если что-то может стать мертвее, вот оно, становится. Их мир, их подожженная спичкой, будто одуванчик, планета, их небо, что, догорая, окрашивается в рыжий. И их кости, которые после всего будут хрустеть под влажной землей; под чьими-то тяжелыми подошвами. Если они не выживут. Донхек сглатывает и шепчет: – Я знаю, тебе трудно поверить мне, но… – Я верю, – тихо обрывает его Минхен. – Правда? – его просверливают насквозь полные детской надежды глаза. – Правда. Помедлив, Минхен усмехается горько: – Знаешь, а я бы и не смог объяснить это все иначе. Донхек облегченно вздыхает; его грудь вздымается и опускается судорожно. – Я думал, ты скажешь, что я безумен. – Ты безумен, – немедля соглашаются с ним. – Но если ты, то и я тоже. Понимаешь? – Да. Наверное, Минхен хочет сказать что-то вроде: эти конфеты чертовски вкусные, даже несмотря на то, что ты принес их из будущего вместе с доброй половиной наших армейских ножей, электрическими гирляндами, разноцветными фломастерами и одеждой, которую я не видел даже в журналах; а журналы, которые таскал мне ты, датировались – семидесятыми? восьмидесятыми? – не знаю, потому что даты на каждом из них были затерты и зацарапаны. Да, ты безумен, Ли Донхек. Ты абсолютно безумен, но тот факт, что мы прожили плечом к плечу столько десятилетий после, говорит мне о том, что я безумен не менее. – Зачем ты затеял все это? – вновь потерявшись в пространстве и времени, Минхен отзывается обеспокоенным взглядом. Донхек усмехается. – Сначала я вернулся всего на день назад и попытался предотвратить произошедшее. Потом – на неделю. Но, что бы я ни делал в прошлом, в настоящем ты неминуемо оказывался мертв. Я стал отматывать время на пять лет назад, на десять, на двадцать, и чем дольше я это делал, тем больше мне казалось, что я теряю здравый рассудок. Я увидел тебя сорокалетним за рабочим столом, когда ты как раз делал первые наброски машины «для перемещений во времени», потом – тридцатилетним, когда ты втайне ото всех надел мне кольцо на палец, – он запинается, медленно переводя взгляд на свою голую грязную ладонь; Минхен потерянно смотрит туда же. Тяжело сглотнув, Донхек продолжает: – После окончания университета ты защитил диссертацию и начал работать на научную академию, а я учился на педагога. Иногда тебя не было дома целыми сутками, а когда ты возвращался, то начинал рассказывать о том, что многих сотрудников отправляли в командировки на исследования в других странах. Ты шептал мне на ухо: «Мы сможем сбежать», а после целовал в висок, – Донхек мимолетно улыбается воспоминаниям. – Ты был одержим идеей побега, сколько я тебя знал. Он замолкает, и Минхен скользит по его лицу прежним взглядом. – Я? – сиплым голосом переспрашивает он. – Но разве… – Это был ты, – кивком подтверждает Донхек. – Это всегда был ты. Я знаю, что такое количество информации сейчас сводит тебя с ума, но именно ты вселил идею революции в мою голову, а не наоборот. Это я был мальчишкой, который боялся всего неизвестного, но продолжал доверительно тянуть руки к нему, это я хотел вырасти и стать какой-то женщине хорошим мужем, а своей стране – прилежным гражданином. Но ты схватил меня за руку и отвел от этой темной пропасти. Вместо этого я пошел за тобой. Помолчав несколько секунд, он добавляет: – И ни разу об этом не пожалел. А потом случился сбой, и система откинула меня в сорок шестой, когда я еще был несмышленым ребенком, я снова встретил сестру, даже мать, и она обнимала меня впервые как в последний раз, и я знал, что она собиралась сделать, но никак не мог спасти ее. Потом – похороны, косые взгляды в школе, эти бесконечные сочинения и песнопения во славу идеологии, я переживал это снова и снова, как кошмарный сон, и ничего не мог сделать, потому что машина меня не слушалась и не хотела возвращать обратно. Так я прожил до пятьдесят второго, и черно-белые картинки вокруг меня рисовались еще страшнее, чем в моем дневнике. Если честно, в нем я сильно все приукрашал. Пятьдесят второй, и я стою на пороге Со Енхо, а он смотрит на меня, как на пришельца. Я говорю ему, что хочу сломать эту страну, и не договариваю: «… как она сломала все, что я любил». Через несколько недель мы сидим в его спальне и рисуем красным схемы путей отступления на огромной карте городских блокпостов. Через год в этой же самой спальне – целуемся. Потом он учит меня стрелять. Потом во время захвата границы меня гонит вперед лишь мысль о том, что я хочу спасти твою жизнь. Чтобы ты не прятал изобретения, которые могут дать надежду целому поколению человечества, в сыром и грязном подвале. Чтобы мы поженились по-настоящему. Чтобы мы стали семьей. Чтобы однажды в наш дом не вломились солдаты и не забрали тебя от меня, надев наручники, будто ты крайне опасный преступник; варвар; не человек. Я хотел спасти твою жизнь задолго до того, как ты узнал, кто я такой. Вот и все. – Донхек? – Донхек вздрагивает и приходит в себя от обеспокоенного прикосновения чужой руки к его плечу. Он фокусирует взгляд на взволнованном лице Минхена напротив. – Ты молчал все это время, я испугался. И в пятьдесят четвертом, на деревянной скамейке под цветущей вишней, ты тянешь мне свою теплую ладонь и спрашиваешь, хочу ли я с тобой дружить. Я уже знаю, что позднее мы разобьемся друг о друга так больно, что будем задаваться вопросом, почему же не насмерть, но все равно говорю, что хочу. И преданно пожимаю твою большую руку. Донхек собирается ответить, но вдруг его прерывает пронзительный крик, раздавшийся прямо за тонкой стеной. Минхен с Донхеком обеспокоенно переглядываются. – Я пойду вперед, а ты прячься за моей спиной, – вслух решает Минхен, но Донхек хватает его за руку, останавливая. – Нет, мне нужно идти впереди, – настаивает он и объясняет: – Если это солдаты, то твоя жизнь важнее, чем моя. Если тебя убьют, я не смогу вернуться. Минхен несколько секунд рассматривает его лицо, а потом сдается и кивает, отступая в сторону. Донхек направляется вперед, попутно выуживая пистолет (не помнит только – успел ли его зарядить), и они выходят на крыльцо; на улице все тихо, лишь где-то далеко в сумерках виднеются городские огни – той части города, которую они не успели поджечь, живой части. Донхек облегченно выдыхает и прячет пистолет, и в следующую секунду из соседней комнаты начинают доноситься громкие рыдания. – Ренджун, – в унисон роняют они, и Донхек бросается к двери. Когда они попадают внутрь, Ренджун голыми коленями стоит на пыльном полу у кровати и двумя руками обнимает Джемина за предплечье, пряча лицо где-то в нагрудном кармане его кителя. Донхек сразу понимает, что произошло, и бросается к нему, но Ренджун больно толкает его локтем в солнечное сплетение, и Донхек, теряя равновесие, падает на пол. – Это все ты виноват! – кричит, захлебываясь в рыданиях, Ренджун. – Ты и твоя гребаная революция! Он бросается на Донхека, но Минхен разнимает их, обнимая Ренджуна руками за плечи и спиной прижимая к себе. Ренджун кричит и пробует вырваться, бьет его подошвой по ногам, но Минхен лишь стискивает его крепче, пятясь как можно дальше от кровати. Донхек, оправившись от шока, бегло поднимается с пола и подбегает к Джемину, тщетно стараясь нащупать пульс. – Доволен? – продолжает кричать, срывая голос, Ренджун. – Сколько тебе еще нужно жертв? Сколько? Дальше – все как в аду. Донхек не дрожит и не ревет, слезы просто сами катятся по его лицу, беспорядочные и безостановочные, расчерчивают его, как бескровные раны; он с головой накрывает Джемина перепачканным кровью белым одеялом, треплет его по грязным волосам и целует в лоб, оставляя на чужой сухой холодной коже следы своих горячих слез. Ренджун продолжает плакать, пока не падает обессиленно на колени, и Минхен все так же держит его, хоть и у него от боли уже обрываются руки, будто контактные линии. Он садится на пол и осторожно укладывает чужую голову себе на плечо, позволяя Ренджуну рыдать в свой воротник; Ренджун цепляется пальцами за его китель, громко всхлипывает и жадно глотает воздух ртом. Он весь – один сплошной комок боли и непринятия, и два этих поразительно сильных чувства в клочья разрывают его слабое тощее тельце изнутри. Донхек стоит над ними побледневшим призраком, какой-то искусственный, как голограмма, которая в любой момент может исчезнуть. Минхен медленно поднимает на него глаза. – Я не хотел, чтобы все было так, – только и может произнести Донхек, напарываясь на его внимательный взгляд, как на осколок разбитого зеркала. – Я знаю, – сглатывая сухость в горле, кивает Минхен, и после с огромным доверием в голосе спрашивает: – Ты можешь все исправить? Донхек смаргивает слезы с ресниц и вытирает мокрые щеки рукавом кителя, оставляя на коже мутные следы грязи и песка. – Я могу попытаться, – кивает он.