Нежнее подснежников

Курю, нервно выпуская горький дым из легких, сидя на подоконнике, как в каком-то блядском сопливом романчике для девочек. Плевать. Лихорадочно кусаю большой палец, грызу, и все равно уже, что до крови растерзал. Всем существом своим сосредоточен только на приглушенной музыке там, внизу. Слежу за компанией под окнами, как и каждый вечер. Хотя нет, не так. Только за одним, не за всей компанией. Тем самым, который сейчас активно жестикулирует и поправляет сбившийся кепарик на русых волосах. Что-то говорит, но сквозь стекло только гул и слышно. Чертыхаюсь. Откидываю докуренную сигарету и она тихонько дотлевает на полу. Щелкаю ржавым шпингалетом и приоткрываю деревянную полусгнившую раму. Мерзко бьет по ушам скрипом несмазанных петель и испуганно спрыгиваю с подоконника, падаю на грязный пол и цепляюсь пальцами за холодную батарею. Сердце бьется так, словно сейчас выпрыгнет и ухнет в темную шахту лифта за спиной. Слышал или нет? Осторожно хватаюсь за подоконник, медленно выглядываю в окно. От самого себя противно, но ничего не могу поделать. С того самого момента, как увидел в первый раз. С того самого, как услышал первое слово. С того самого кинутого на меня презрительного взгляда. И сердце теперь пропускает удар, стоит только завидеть неизменные синие спортивки. Мерзко, и хочется вытряхнуть воспоминания, прополоскать, и девственно чистыми запихать обратно в свою глупую головешку, наконец успокоившись. Передергиваю плечами. Остервенело тереблю завязку на капюшоне. Из-за приоткрытого окна теперь во всю слышно что происходит там, внизу. Из дешевых колонок шипя, пробивается какая-то русская мутня, гордо именуемая музыкой. Компания вокруг этой колонки смеется, что-то выкрикивает. Вздрагиваю, когда сквозь гул голосов раздается знакомый, такой родной и в то же время ненавистный всеми фибрами расшатанной душонки. — Я пойду, парни, — возносится к четвертому этажу и слышу так чётко, словно рядом со мной стоит, — Свидимся еще. Поднимаюсь на трясущиеся ноги. Внизу хлопает дверь, гулким эхом отдаваясь от разрисованных стен. Неужели все-таки слышал этот блядский скрип? Прижимаюсь к холодной стене всем телом, отчаянно пытаясь слиться с ней. Не успею уже добежать до квартиры и спрятаться там, закрывшись на все замки. Да и что толку? Все равно живем в одном подъезде, все равно рано или поздно увидимся. Звук быстрых шагов по лестнице отдается в голове, как раскаты грома. Прикрываю глаза и делаю глубокий вдох, успокаиваю себя. Все хорошо, может он и правда пошел к себе домой. Он-то живет на втором, а я тут, на четвертом. Вот сейчас, услышу звяканье ключей, вот сейчас… — Эй ты, — раздается прямо передо мной. Не спешу открывать глаза. И так хорошо. А голос тем временем продолжает: — Совсем ебу дал? Ты че тут широёбишься? Упорно молчу, все сильнее вжимаясь в стенку. Потом наверняка буду отскребать от черной толстовки дрянную побелку. Но это потом. А сейчас лишь есть этот голос, чей владелец не привык ждать и холодная стена за спиной, которая не дает сбежать. — Я кого спрашиваю? — снова повторяет, и в голосе нетерпение сквозит. Собираю остатки своей смелости, которая, поджав хвост, куда-то сбежала, оставила мне лишь липкий страх, который пробирается своими щупальцами все дальше, разрастается все больше. Тихо, словно и не хочу, чтобы он услышал, отвечаю: — Курил… — так жалко выходит и на языке мерзкий привкус этого самого страха остается. Так не пойдет. Приоткрываю глаза и взгляд натыкается на белые кроссы. Прохожусь взглядом по сероватым от пыли шнурками и останавливаю взгляд на язычке с биркой. Старательно ее изучаю, словно от этого моя жизнь зависит. — Курииил… — повторяет обладатель кроссовок, растягивая слово, и подходит ближе. Легонько киваю, отчего заправленная за ухо челка падает на лицо. Так и лучше даже. Прячу лицо за волосами. Надежда проскальзывает, что поверит и отпустит. Но моим жалким мечтаниям не дано исполниться, и вместо своего желанного «уйдиотсюдаоставьменя» получаю лишь звонкую пощечину. Тихо ойкнув, хватаюсь за горящую щеку и наконец поднимаю взгляд. И сразу же презрением в светлых глазах напротив, которое ранит куда больнее, чем пощечины. Кусаю губы. Хочется опустить взгляд, снова уставится на чертовы кроссовки, а еще лучше — оттолкнуть парня плечом и уйти, закрыться в квартире и спокойно заняться своими делами. Но знаю, что не задушу в себе его образ, что так и буду каждый гребаный день приходить сюда, прислушиваться, в надежде услышать знакомый голос. И каждый день замедлять шаг, когда снова буду проходить мимо его двери. Никуда не деться от этого, хоть и ненавижу себя каждую секунду. За глупую привязанность. За дурацкую одержимость тем, кто не будет моим. За идиотскую, такую девчачью, как в фильмах, веру в чистую и светлую любовь. Знаю это, и сейчас мне остается только стоять и изучать чужой подбородок с маленьким, едва заметным шрамом. Парень все стоит передо мной, засунув руки в карманы толстовки. Изучающе, слегка прищурившись, смотрит. Внезапно, что-то удумав, хватает меня за капюшон и как котенка, тащит вниз по лестнице. Вяло пытаюсь вырваться, хоть и понимаю, что сильнее меня. Ступенька за ступенькой. Третий этаж. Пытаюсь расцепить мертвой хваткой сжавшие ткань пальцы, но тщетно. Дергает сильнее, и ворот удавкой закручивается вокруг шеи. Сдавленно кашляю. Обреченно перебираю ногами. Ступенька за ступенькой. И вот он, второй этаж. Не отпуская, парень роется в кармане. Чертыхается, лезет в другой. И звон ключей колоколом в моей голове раздается. Дергаюсь было еще раз, но снова тянет и швы любимой толстовки угрожающе трещат. Звук прошибает, напоминает, как все началось. Как я столкнулся с источником моих душевных терзаний первый раз год назад. Как пронзило, словно разрядом, словно жидкой ртутью по венам. Как смотрел, не отрываясь, замерев, на светловолосого парня, только переехавшего в наш дом. Любовь с первого взгляда, так это называется? И позже, как когда рыдал до боли, до судорог в глотке и нехватки воздуха. Царапая горло и скрючиваясь на холодном полу, понимая, что не посмотрит даже в мою сторону. Когда впервые выцепил его в какой-то подворотне, собрался с духом и признался. Слова тогда потоком изливались, я словно был в бреду, никак не мог заткнуться. Говорил и говорил, снова и снова повторяя что-то про его волосы и руки, что-то про его губы и глаза. А в ответ лишь округлившиеся удивленные глаза и гневно брошенное «Ебаный пидор». Ну и парочка переломов вдогонку. Провалялся на белой койке неделю. И неделю не знал куда себя деть, не знал, что делать со всем комом мыслей, который того и гляди грозился меня раздавить, впечатать в тонкий матрас на хлипкой кровати. Неделю плакал среди голых, блядски стерильных белых стен. И не понимал никто, что творится в душе. Медсестры думали, что от физической боли ною и вечно пихали белые кругляшки таблеток. Которые я прятал, куда только мог. Хотел этой самой физической болью отвлечься, мечтал, чтобы забила, перекрыла то, что в голове творилось. А потом меня выписали. Снова выкинули в окружающий мир, где пели блядские птички и зеленела трава. Где я, опустив голову, прыгал на костылях, усиленно пытаясь избежать источник моих душевных, да и физических, страданий. Но не смог. Не получилось забыть. Как только гипс сняли, у меня появилась традиция — сидеть на лестничной клетке, смотреть вниз. Только издалека, только сквозь стекло. Не получилось у Славы выбить мои пидорские замашки. Не смог и я, царапая руки тупыми ножницами, в надежде, что вот сейчас, выльется вместе с кровью, и забуду как страшный сон. Выныриваю из мыслей, когда Слава, справившись с непослушным замком, толкает меня в квартиру. Захлопывает дверь и разворачивается. Неловко мнусь, жмусь к вешалке с одеждой. Не то чтобы не знал, что будет. Не то чтобы был здесь в первый раз. Но каждый раз страшно, и, в чем признаться даже себе стыдно — каждый раз затаенное предвкушение по венам разливается. Слава хватает снова, тащит в гостиную. Толкает вперед и я, запнувшись, с размаху падаю на пол, чудом успев выставить руки. Наваливается сверху и, не церемонясь, шарит руками, цепляет пуговицу на моих джинсах. Сдергивает мешающие тряпки. Безропотно подчиняюсь, путаясь в толстовке, когда резко дергает, заставляет унизительно выпятить задницу. И так привычно, не в первый раз уже. Лицом в пол. Никогда Слава не позволяет повернуться к нему, никогда не берет лицом к лицу. Сказал однажды, что так как будто бабу трахает. Ну и пусть. Довольствуюсь даже этим, довольствуюсь, и плевать на то, что вроде как унизительно. Не хочет видеть мое лицо — не надо. Зачем, если есть его горячие руки, сжимающие бедра. Зачем, если член упирается в тугое колечко мышц. Зачем, если потерпев пару минут боли, пока втискивается, могу после каждый раз умирать от лучшего в моей никчемной жизни траха? Лучшего, потому что я-то не представляю никого другого за своей спиной, потому что точно знаю, что это Слава. С этими его русыми волосами, чертовски красивыми глазами и милой складочкой между насупленных бровей. Хоть на эти несчастные двадцать минут мой. Плевать, что потом стыдно станет и буду с ненавистью смотреть на себя в перекособоченном зеркале в собственной ванной. Плевать. Об этом буду потом думать. А сейчас могу только постанывать сквозь зубы, когда неторопливо двигается. И так охуенно чувствовать себя заполненным, поддаваться назад, буквально насаживаясь самому. На грани безумия почти что. А в голове в такт сердца бьется лишь одно слово. — Слава… — непроизвольно вырывается. Полузадушенно шепчу и чувствую, как вздрагивает, услышав свое имя. Замирает на миг, а после двигается так, словно хочет наизнанку вывернуть. И из глотки уже только сдавленные хрипы вырываются. Пальцами за короткий ворс ковра цепляюсь, жесткий ковролин царапает щеку, но не чувствую. Только лишь разрывающие толчки, и словно электрическим разрядом, когда через раз задевает простату. Неловко изворачиваю руку и дотрагиваюсь до себя. Скулю почти что, сжимаю член до боли и какое-то мазохистское удовольствие получаю. Начиная от саднящих коленок, до пошлых хлопков о бедра и вцепившихся, до синяков сжимающих, чужих пальцев. И опьянен, теряю связь с реальностью, всего слишком много и одновременно слишком мало. И то самое охренительное чувство зарождается внизу живота. Разливается по дрожащему телу, протяжный стон вызывая, и восхитительно пусто в голове становится. Выгибаюсь, и судорогой по телу. Как будто падаю в бездну, осыпаюсь весь, и воздуха чертовски мало. Где-то на периферии сознания чувствую, как Слава отстраняется. Жмурюсь, утыкаюсь горячим лбом в ковер, пытаясь отдышаться. Спустя некоторое время поднимаюсь, опираясь на дрожащие руки. Приподнимаюсь и, не глядя, шарю рукой в поисках джинс. Все на автомате. Встаю, натягиваю тряпки и непослушными руками пытаюсь справиться с застежкой. Опустив голову, бреду в коридор. Кидаю последний взгляд на Славу. Смотрит куда-то вбок, сложив руки на груди, и ни единой эмоции на запыхавшемся лице. Хочется подойти и обнять за широкие плечи, вцепится в его губы своими, но… Никогда не целует, я помню. Поэтому просто молча выползаю за дверь, заставляя себя не оборачиваться. Да и сказать-то мне нечего. Медленно, вразвалочку поднимаюсь на свой четвертый. Шарю в поисках ключей, а потом вспоминаю, что так и не закрыл. Переступаю родной порог и хлопаю дверью. Прижимаюсь к ней до сих пор горящим лицом и прикрываю глаза. Глаза щипет, и не понятно — от размазавшейся подводки или же от подступающих слез.

***

Сижу на влажной из-за недавнего дождя лавке. Нет никого на площадке, поэтому безбоязненно хлебаю алкоголь, только что купленный в магазине у дома. Тупо пялюсь на детскую горку и так сильно раздражает эта желтая, вырвиглазного оттенка конструкция. Делаю еще глоток и морщусь, глотку опаляет. За спиной хруст гравия раздается и инстинктивно прячу бутылку под боком. Не хочу выслушивать от очередной мадам бальзаковского возраста, что нельзя распивать в общественном месте. Изворачиваюсь и наткнувшись взглядом на Славу, вздрагиваю. Не ожидал его увидеть. Сжимаю гладкое горлышко бутылки пальцами и морозом по коже, даже несмотря на теплую толстовку. Слава скользит по мне взглядом. Молча проходит мимо, направляется к турникам. Осторожно вытягиваю обратно бутылку и задумчиво делаю еще глоток. Думаю, что же делать — уйти или остаться? Оглядываюсь, но не видно его братков. Решаю остаться. Наблюдаю за Славой. Он примеривается, подпрыгивает и хватается за турник. Начинает подтягиваться, и ему это так легко дается. Я бы сдулся, не подтянувшись и раза. Продолжаю наблюдать, обнимая дешевый алкоголь. Слава любит хлебать горькое пиво, а я же предпочитаю текилу. Но что до них, моих предпочтений? Деньги есть только на водку. Поэтому и пью ее, обжигая глотку, иногда кашляя, когда слишком уж жадно глотаю. Не запивая модной у школьников колой. Слава смеется, и говорит что это единственное, что во мне от мужика есть. Ну и пусть. На лоб холодная капля падает. Дергаю плечами и смотрю в серое небо. Отставляю бутылку и натягиваю рукава толстовки до самых кончиков пальцев. Хочу уже подняться с лавки и уйти домой, но снова взгляд на Славу кидаю. Продолжает подтягиваться, словно и не замечает мерзкого, все сильней накрапывающего дождя. — Почему тебе не противно? — внезапно с губ слетает. Гребаный дождь уже в ливень превращается, а я остаюсь сидеть на лавке. И не знаю, виной тому чертова водка или же обычное любопытство. Слава спрыгивает с турника, убирает намокшие пряди со лба и разворачивается, непонимающе смотрит на меня. Я уже не уверен, что хочу знать ответ, но губы, словно сами, продолжают: — Со мной? Ты же ненавидишь пидоров, — опускаю голову, разглядываю песчинки под вылинявшими кедами. До того самого момента, как под чужими кроссами хрустнет гравий. До того самого, как Слава вразвалочку подойдет и, протянув руку, дернет за мокрые волосы на затылке, вынуждая поднять голову. Отпускает, и задумчиво проводит мокрым от турников пальцем по моей такой же мокрой скуле, размазывая и так потекший карандаш. — Ты ж как баба, — удивляется, приподнимая брови. Ухмыляется недобро, растягивая тонкие губы, когда видит, как вытягивается мое лицо. Продолжает, и каждое слово отпечатывается в подсознании: — Красишься, и патлы свои не стрижешь. Всегда рядом, всегда ноги раздвинешь. Что еще надо-то? Хватает мою кисть, сжимает так, словно сломать хочет. Не вырываюсь уже. Хватит. Ты добил меня. Получил что хотел. Вот он я, жалкий отголосок себя, ничтожная копия прошлого. Но мало. Хочешь окончательно растоптать, похоронить под обломками наивного заблуждения. И нет больше уже того Влада, который плакал ночами по неразделенной любви. Исчез, растворился в презрении светлых глаз. — Отпусти меня, — тихо говорю, обращаясь скорее к его толстовке. Но сжимает пальцы лишь сильнее, того гляди хрустнет запястье. Шиплю от боли и поднимаю глаза. В моих глазах лишь злость с затаенной где-то там, в самой глубине, болью, в его — интерес. Ждет чего-то. Чего? Чтобы я послал его? Чтобы расплакался? Чего ждет? Что хочет? В мозгу на пару секунд мелькает безумная идея, и я, не успев даже хоть чуть-чуть подумать, претворяю в жизнь. Вскакиваю, неловко вывернув зажатую в пальцах кисть. Приходится на носки встать, но дотягиваюсь, приподняв голову, целую застывшего парня. Поцелуй очень робкий выходит, так просто, скользнул по чужим губам. Но и этого достаточно. Слава отталкивает меня, остервенело трет тыльной стороной ладони губы. Хмурится, открывает было рот, но не находится, что сказать. С пару секунд пялится на меня, и переклинивает. Бьет меня, как всегда, метко. В голове звенит, охаю, и пытаюсь отойти, но чертова лавка сзади. Бьет снова и сгибаюсь, с шумом воздух выдыхая. Не останавливаясь, удар за ударом. И на коленях уже стою, разодранных мелким песком. Цепляюсь за отсыревшую лавку, чтобы удержаться в вертикальном положении и позорно не упасть и так разбитым носом на землю. Рассматриваю слезящимися глазами растянутые на коленях треники. Отчего-то Слава медлит, не бьет больше. Не хочу поднимать глаза, боюсь снова увидеть презрение, боюсь снова услышать колкость в свой адрес. Сжимаю руки в кулаки. Молюсь, чтобы он ушел, оставил меня тут одного, не растравливал больше душевные раны, не раздавливал до конца. Но у кого-то там наверху другое мнение. Именно поэтому тяжело вздыхаю, когда Слава садится передо мной на корточки. — Что, так зацепило? — невнятно бурчу. Цепляет мой разбитый подбородок холодными пальцами. Пахнет железом, и непонятно — от турника или же от моей крови. Слава хмурится, кусает губы. Снова замахивается, но не бьет, лениво опускает руку. Поднимается на ноги и снова разглядывает. И не разобрать, что в его светлой голове происходит. Только глаза выдают — вместо привычного презрения еще что-то. Что-то, что я никак разглядеть не могу, понять не получается. И вдруг словно вспышкой. Озаряет. И уже истерично смеюсь, пораженный внезапной догадкой. Он боится. Боится больше, чем я даже. Не может принять, что привязался ко мне. К парню, чертовому пидору. И сколько не утыкай меня лицом в подушку, сколько не оправдывайся перед собой — я не баба. Ведь Слава не такой, ведь он нормальный мужик, с детства вдолбленными в голову принципами что хорошо, а что плохо. И теперь боится, вымещает злость на мне. И как раньше не понял? Может быть, он даже влюбился. Слишком самонадеянно, быть может, но… Сажусь кое-как и резкой болью в ребрах отдается. Неважно. Смотрю на него снизу вверх, вглядываюсь в глаза. Как в замедленной съемке. Капли льются на разбитое лицо, смешиваясь с кровью, скатываясь вниз. И уже не раздражают, кажутся мягкими прикосновениями, даря приятный холодок горящему лицу, словно нежностью окутывают. И окончательно пропадает страх, исчезают, словно затираются в памяти предыдущие недели. Хочется только, чтобы так же нежно по лицу проводили теплые пальцы. Чтобы так же нежно любимые губы расплывались в улыбке. Чтобы так же нежно шептались слова в ухо. Чтобы… нежнее подснежников было, которые я однажды раскопал весной. Чтобы так же невинно, как белый цвет их лепестков. Прикрываю глаза. Разлепляю разбитые губы и так тихо, что Слава может даже и не услышать за шумом дождя, шепчу: — Я люблю тебя.