devet

      — И... мы в эфире! Нас хорошо видно? — Хенджин камеру устанавливает, закрывая своим лицом все. — Привет-привет, мы тоже скучали. — Джинни-оппа, какого цвета голос Джисона-оппы? — кидая подушку в парня у камеры, читает комментарии Хан. — Вы бы еще спросили, чем пахнет. Знаете, — задумчиво мычит в прилетевшую в него вещь, — он у него теплых оттенков был раньше. Сейчас джеральдин или... индийский красный? Наверное, меняется, — опускает взгляд вниз, — как у всех нас когда-то. В чате мгновенно начинается обсуждение этих кого-то «нас», кого часто упоминают парни на трансляциях, сиюминутно сменяя тему. Особо любопытные даже записи ведут, фиксируя фразы, сказанные об этом. Первый вывод, к которому пришли слушатели собственными усилиями в расследовании: у Хенджина синестезия. Названия трансляций, которые изредка ведут парни, всегда связаны с цветами. Каждой из них Хван дает оттенок, ни разу не повторяясь. — О чем мы сегодня поговорим? — Хенджин вновь оживляется, хлопая в ладоши. — Мы в Сеуле, ожидайте нас сегодня на вечернем радио, а завтра на концерте в качестве ваших любимых ведущих. Продолжить должен Джисон, залипший на комментарии. — У тебя плохой день? — медленно прочитав никнейм одного из пользователей, грустно надувает щеки. — Не грусти! — тянет гласные, корчит смешную милую рожицу и, ткнув себе в щеки пальцами, складывает губы уточкой. — Сегодня о новой кофейне, моих любимых попугаях и то, что вы так давно ждете. — А закончим мы горячим танцем Хан Джисона, — облизывая губы, Хенджин тянет парня вниз за воротник рубашки, за что получает той же самой подушкой по лицу. Возможно, однажды поклонникам удастся узнать, о чем молчат двое веселых парней, у которых на больших пальцах правой руки красные потрепанные ленты, а за ухом татуировки одинаковые, которые они скрывать пытались только раньше. И почему Хан так часто отлучается с трансляций, скрываясь в ванной комнате в номере под шум воды. — То, о чем вы всегда говорите, — уже ближе к концу трансляции, спустя час бессмысленной болтовни, Хенджин перебивает Джисона, усаживает возле себя и за шею обнимает. — Наше отношение к соулмейтам и тому опыту... да, тому самому. Джисон знает, что Хенджин пытается скрыть дрожащие руки в складках его рубашки. И улыбку выдавливает через силу, и вообще не свое отношение высказывать вовсе собирается. — Мы не соулмейты, это не то, — Хван рукой Джисона машет, имея ввиду их ленты на пальцах. — А по поводу этого, прервать связь было глупой идеей, жаль только тех, кто подвергся опасности из-за них, — сжимает ткань пальцами, сильнее прижимаясь к Джисону и прячась за ним, — но хорошо, что все остались живы. Наверное. Вообще, не факт, это же травма такая... — Нам пора собираться в студию, — Хан одной рукой парня приобнимает, когда тот лицо за его спиной прячет. — Ждите через пару часов на радио, а пока мы с вами прощаемся! Джисон улыбается ярко, двумя руками машет и отключается. Сглатывает шумно, еще несколько секунд посмотрев на выключенную камеру. Понимает, что за полтора часа ни разу не ходил опустошать свой и без того вечно пустой желудок. — Ты хорошо держался. — Ты тоже. Для вечернего радио плейлист составлен, слова выучены наизусть уже давно, только вопросы не подобраны. Но этим стоит заниматься прямо там, а не заранее. А больше делать и нечего. — Мне сегодня опять Феликс снился, — в пол улыбается Хан, будто в этом полу видит парня. — Счастливый весь, растрепанный, танцующий перед зеркалом. — Он почти каждый день так делал, — Хенджин на двух сдвинутых кроватях поперек растягивается, раскидывая руки в стороны. — Я бы все отдал, чтобы увидеть его таким еще хоть раз, — паузу делает, добавляя после нее значительно тише. — Чтобы увидеть его еще раз. Сильнее всех тогда досталось Джисону. Самое ужасное наказание для него – продолжать видеть парней, когда их нет. Ему страшно, что и Хенджина нет на самом деле, это просто плод фантазии. Больное воображение, искалеченное временем. — Иди сюда, — Хван боится молчать долгое время, поэтому хлопает по кровати рядом с собой, а Джисон падает на это место, укладывая голову на его руке. — Я здесь, ты ведь понимаешь? — смотрит в глаза ему, дожидаясь хоть какого слабого кивка. — Мы вместе. И всегда будем. — Мы вместе. И всегда будем. Девять. Девять парней, радостно смеющихся с новых прикидов друг друга, складывают руки в центр небольшого круга, а после слов Чана подкидывают их вверх. Групповые объятия, смех в разы громче, запах пыльных коридоров, разрезающие тишину крики и писк аппаратов. Это последнее, что они здесь увидят. Схватывая на бегу портфели, незаметно украденные Сынмином и Чонином из охранной будки, парни к выходу несутся. Машут руками комнатам на прощание, перепрыгивают ступеньки, иногда спотыкаясь и падая друг на друга. Держатся, потому что вместе. — Мы вместе начинали, вместе заканчиваем, — Чан, все еще бегущий впереди, руки вверх поднимает. Дышать тяжело становится, но это не то, на что сейчас стоит обращать внимание. Сейчас внимание обращается только на Феликса, сжимающего руку Чанбина, как в последний раз. На Сынмина и Чонина, пытающихся обогнать Чана, будто на соревнованиях. На Уджина, весело кричащего в воздух. На Джисона, повисшего между Хенджином и Минхо. На них же, ворчащих, чтобы тот слез, одновременно смеющихся. На Чанбина, спотыкающегося об свою же ногу, но его удерживает Феликс. И на все, что угодно. Только не на сбитое дыхание, кружащуюся голову, уставшие конечности, гул в ушах, мельтешение перед глазами. На отсутствие сирены, ради которого постарался каждый. Не на перетягивающие пальцы ленты, завязанные слишком туго. Скорее, на то, что они у каждого. — А я не хочу, — за минутную паузу, повисшую в номере гостиницы, Джисон не моргает. — Разбитыми, опустошенными. Вообще видеть не хочу их. Вообще-то, Хан Джисон сейчас хочет красно-зеленого попугая, сухопутную азиатскую черепашку, кукурузу и вид со сцены увидеть, до которого ждать еще до завтрашнего дня. Хочет выпить чего-нибудь обжигающего, вроде только закипевшего чая, горячего шоколада или крепкого алкоголя. А потом не хочет стоять в обнимку с унитазом, слушать крики Хенджина за дверью, умоляющего пустить его, задыхаться от болящего горла, перекрывающего все пути к здоровому дыханию. Хочет потом на дискотеку, только уже с каким-нибудь цветным коктейлем, забить на все связи, подцепить кого-нибудь на ночь. Под действием алкоголя забыть, что у него соулмейт был или все еще есть. И под удушающие воспоминания не раздирать кожу на лице, стоя перед зеркалом, кожу на руках, сидя в ванной, кожу на бедрах, нервно улыбаясь омлету на тарелке, кожу на плечах, содрогаясь под одеялом от холода в комнате под двадцать пять градусов. — Тогда тебе придется видеть мое прекрасное лицо, — Хенджин его за подбородок к себе поворачивает. — Упаси меня Чонин, — выворачивается из рук Хвана, — лучше вообще слепым быть. А Хван Хенджин по винтажным старым магазинам пройтись не против, подобрать пару новых рубашек (не одинаково желтых, как их называет Джисон), под игру пианиста в кофейне тексты печатать на ноутбуке за дальником столиком, а на обратном пути цитрусовых фруктов накупить. И не бояться, что пианист, вообще-то, в музыку вкладывает скрытый страшный смысл, а во всей еде яд, наркотики. И каждый человек заговор против строит. Вместе с Джисоном в баре напиться, надеясь распрощаться с воспоминаниями навсегда, а потом королем танцевального вечера стать. И чтобы с похмельем флешбеки в голову не били, заставляя терять способность выполнять элементарные процессы организма. Чувствовать, как кровь стынет, потому что кислорода нет. Как тело разлагается, кости ломаются, а в вены снова иглы входят. — Чем займемся в выходные? За угол одеяла Джисон стаскивает Хенджина одновременно с двух кроватей. Подняться не помогает, а просто вниз смотрит, мол, что не так, сам упал. — Кроме самобичевания? — ставит руки над плечами, ноги к голове закидывает. — Как насчет спортзала? Давно там не были, — подъем разгибом, а так же подъем, сшибающий торшер возле кресла, будто в качестве аргумента сходить в предложенное место. — Ну не тренировался я давно, не смотри на меня так. Пинками выгнав Хенджина из номера, Джисон вспоминает, что так и не ответил на его вопрос, заданный ранее. Возможно, он и не требует ответа. Только вот в этих словах для Хенджина смысла больше. — Я вижу, что ты здесь, — но Хан не доверяет себе и своему зрению, — и мы вместе. Правильно? Неожиданный ответ Джисона немного сбивает парня с толку, из-за чего он не замечает только что помытый пол и поскальзывается, но на ногах устоять удается. — Зануда ты, — поднимает голову, все еще сложившийся пополам и упирающийся руками о стены, — я уже сам забыл, что спрашивал. Может, на каток? Как-то так вышло, что память осталась только у Хенджина. И вынести он это одиночество не мог. Просыпаясь по ночам от кошмаров, рвать волосы на голове, срывать горло от крика, захлебываться в слезах, напрягать мышцы, пока сводить не начнет, чтобы хотя бы на них отвлечься. Панические атаки самому невозможно было предотвращать, а врач не поможет. Если и обратился бы к нему, его бы тот час убили. И убил бы он себя сам – вполне возможно. Почему убили? Паранойя. Точно она, он весь интернет перерыл для самодиагностики. Когда мир перестал быть действительно реальным, земля стала желтой, деревья розовыми, а все искусственное – зеленым, ему хотелось вскрываться. Не вены вскрывать, а тело свое полностью. Хотя бы сердце вырвать. А потом в актуальном в соцсети появилась шуточная трансляция об уходе за кожей от одного парня с разодранным лицом, старательно замазывающего предварительно все тональным кремом. С перебинтованными руками, ссылаясь на растяжения или ушибы. Узнавать в этом парне Джисона было одновременно лучшим и худшим. Момент, когда Хенджин бросил все, что мог, нашел путь до него, полностью исчез из памяти. Он никогда не сможет ответить, как он сделал это. Помнит, как была произнесена одна фраза с экрана телефона, а потом он уже лежит на траве, обнимая Джисона так крепко, как только мог. Способность соображать вернулась, только когда он был в безопасности. И люди мимо проходили, не предлагая помощь. Оба не могли даже слов подобрать. Хенджин не знает, как узнал сильно изменившегося Джисона в лицо. И Джисон не знает, как узнал Хвана. Просто тело само распорядилось, будто помнит все без участия мозга. — Если ты разобьешься о стенку, я принесу тебе шесть черных цветков иберийки на могилу, — протягивая бутылку с водой из автомата, Хан прерывает грезы Хвана о катке. Он клянется, что видит значок загрузки на лбу последнего. — Я промолчу, какое у них значение, и я их не люблю, — немного повышает голос, — но где ты вообще найдешь черные?! — Покрашу, — Джисон плечами пожимает, весело подходит к парню, закидывает ему руку на шею и к выходу направляется. — У нас сейчас радио, так что, вперед, покорять вершины этого мира. Одну вершину они уже точно покорили, сорвавшись вниз без надежды на счастье. Вторая где-то там, на дне, всего лишь маленький выступ. Или ступенька. И если ступенька, то на нее обязательно надо наступать. На записи Джисон не замечает, как прямо слушателям обещает найти какого-то Со Чанбина, привести его на эфир и мастер-класс по рэпу дать. А Хенджин не знает, какой эмоцией реагировать надо. И просто ставит первый попавшийся трек, отключая микрофон, чтобы не сказать больше ничего лишнего. — А что бы ты делал, если бы все же встретил его? — подкатывается на стуле на колесиках к Джисону. — Я бы умер? — Хан не знает, какого черта он не контролирует себя сейчас. И почему говорит так легкомысленно. — Да, однозначно. И под крики директора продолжать Джисон бежит в туалет, закрывая рот руками. Он, вообще-то, не ел сегодня, так почему его снова рвет? — Ты опять стал специально забывать поесть? — парень сзади обнимает мягко, кладет голову на плечо другому. — Я не забыл, я не хочу. Во мне слишком много этой дряни. Возможно, мешать еду с препаратами было и неправильным решением. Но Джисон единственный, кто не делает это. Кровь хоть и остается чистой, а организм медленно умирает. И следить за этим возможности нет, когда единственное, что имеет значение – это человек, связь с которым у вас пытаются оборвать. — Что с нами будет? — Хан голову назад закидывает, спиной прижимаясь к Минхо сильнее. На улице зима, а вокруг белой лаборатории белый снег. И парни в белой одежде стоят с обесцвеченными волосами, потерявшими способность восстанавливаться. У Минхо кожа белая слишком, что если сольется с окружением, никто никогда не узнает. Только красные ленты на пальцах выделяются сильно. — Если так получится, что у нас будет обратное действие, я все равно тебя не брошу. Я буду терпеть всю эту боль, но с тобой. Так получилось, что от нахождения рядом друг с другом становилось еще больнее. Джисона выворачивало наизнанку, оставалось ждать, когда вместе с органами. А Минхо тоже выворачивало, только в своей голове. Сейчас, в настоящем, видя свое отражение в зеркале над раковиной, Джисон надеется, что он все же не рехнулся окончательно. И не выглядит так безумно, как Хан сейчас. Он бы не выдержал смотреть на кого-то, как на собственное отражение. Горячая вода неприятно жжет кожу, но это ничего. Сильнее кожу жгло от последних прикосновений, которых все равно было мало, несмотря, что от них становилось только больнее. Наверное, Хенджину пока не стоит знать, что Джисона снова с кровью. Пока не стоит знать, что, вероятно, кто-то неподалеку. — Будешь терпеть, но рядом и вместе, да? — Джисон усмехается себе же в зеркале, умываясь горячей водой. Обжигает все, но ничего страшного. Это не больно, потому что жжет снаружи. Только вот почувствовать бы хоть что-то, кроме пустоты внутри. — Ты с ума сошел, — кто-то кран закрывает, отталкивает Хана к стене. И столкновения Джисон не ощущает. Галлюцинации. Конечно, он сошел с ума, когда с ним разговаривает вымышленный им же Чан, всегда из ниоткуда появляющийся, чтобы прочитать ему лекцию или поддержать. И запутался давно, действительно ли все они существовали, или это все еще выдумка Джисона. Возможно, что уже и Хенджин исчез. — Согласен. Зарываясь не до конца чистыми пальцами в слипшиеся мокрые волосы, Джисон на пол по стене сползает, до этого немного грубо закрыв кран. Если его однажды и разорвет, то только от воспоминаний. И не от того, что разговаривать с собой стало привычным делом, а боль просто переполняет. И существовать так не хочется вовсе. Ему действительно без разницы, чем же закончится его испытание. Без разницы, что будет завтра, что будет с другими людьми. Без разницы, если его снова заставят пройти через это все. Увидеть Минхо он больше не сможет никогда. Ли Минхо умер для него, когда забыл его. Когда забыл все. А Джисон никогда не забывал, ни на секунду не пытался забыть. И встреча с Хенджином вряд ли случайной была, если действительно была. Вся эта бесконечная диссоциация не только жить не дает, она не дает даже существовать. Хану хочется вечно извиняться перед Хенджином, потому что не ощущает, что хоть что-то из этого реально. И в собственных мыслях можно только потеряться. Даже раньше. Минхо умер раньше. Примерно на глазах Джисона это было, когда его вчетвером удержать пытались. Не они сами вчетвером, но на их глазах. Единственным спасением казалось тогда избавиться от тех, кто сделал с ними это. Только они сами от себя избавились, раскинули парней по всему миру, стерли память, создали искусственную жизнь, заставили жить в этой иллюзии. Сейчас хочется только расстаться со способностью думать окончательно, попасть в какую-нибудь ближайшую больницу, а там и откинуться. Может, тогда все и прекратится, закончится. Но с Хенджином на каток сходить надо, он же не переживет, если его так бросить. Поэтому остается лишь соскрести все еще свое тело с пола, подняться на ноги, что не кажется возможным, натянуть идиотскую улыбку и вернуться в студию. Слушатели на радио же не услышат его отекшее лицо. А кто увидит, тот поймет. Забавно становится, когда стоит немного перевести взгляд на интересную картину на стене в коридоре из туалета, которой тут никогда не было. И когда от движения глаз сознание покидает, тоже забавно. И еще круче падать на пол с мыслями, что наконец-то.